Homme Fatale

В квартире Джиын слегка пахло цитрусом — от диффузора, стоявшего рядом с фруктовой вазой на кухонной стойке. На кухонном столе лежали ноутбук, блокнот и распечатки — аккуратный беспорядок, и нигде больше в квартире не было даже намёка на неубранность. Чон У никогда раньше не задумывался, насколько приятно видеть стены без единого пятна и диван без единого следа. Джиын вынула DVD из пластиковой коробки. — К сожалению, это связано с работой. Мне нужно получше познакомиться с карьерой одного актёра, который скоро будет сниматься в нашем шоу. Он дебютировал ещё в 1999-м. Его любимая роль — вот в этом триллере 2008 года, который получил ужасные отзывы. Было бы идеально, если кто-то в офисе «случайно» упомянул этот фильм, когда он придёт. — Она улыбнулась. — Я подумала, ты не откажешься помочь мне пережить просмотр? Мысль о задании сняла часть напряжения с Чон У. Делать что-то вместе с Джиын, даже просто смотреть фильм, означало меньше шансов для споров и неловкости, чем при пустом «просто проведении времени». Чон У понял, что именно делает Джиын, и не смог сдержать улыбку. Их первые свидания в университете, когда Чон У был настолько безденежным, что других вариантов особо не было, проходили именно так: они смотрели фильмы самого разного качества — хвалили их или высмеивали, разбирали на части и обсуждали, что взяли бы для себя в будущей карьере продюсера и сценариста, а чего лучше избегать. — Звучит хорошо, — сказал Чон У. — Даже очень хорошо. Джиын улыбнулась в ответ: — Садись, я сейчас… Хочешь пива? Одна мысль о выпивке вызвала у Чон У неприятный привкус во рту. — Эм, не сегодня. — Чай? — Да, спасибо. Джиын вернулась на диван с двумя бутылками холодного зелёного чая. — Ах да, я уже заказала чачжанмён. Ты не против? — Отлично, — сказал Чон У. Это было идеально — именно это блюдо они чаще всего заказывали в те студенческие кино-ночи, когда у них находились лишние деньги на доставку. Когда на экране появился типичный DVD-меню середины нулевых, Джиын устроилась рядом, прижавшись к Чон У. Его грудь болезненно сжалась, хотя причин для этого вроде бы не было. Он обнял её за плечи, полубоясь, что сделает это как-то не так, вызовет подозрение, что его разоблачат. Но ничего не произошло — Джиын просто придвинулась ещё ближе. Фильм оказался плохим, но мог быть и хуже. Он был полон клише, но актёр, с которым теперь работала компания Джиын, старательно оживлял образ добросердечного, но замученного жизнью детектива (с беременной женой дома), расследующего дело безжалостного серийного убийцы (в исполнении посредственного актёра, чья карьера вскоре после этого сошла на нет). Больше, чем сама актёрская игра, Чон У понравилось то, что действие картины происходило в сельской местности и настолько тесно было связано с этим окружением, что у него почти не возникало ассоциаций с «Эдемом», несмотря на мрачную и напряжённую атмосферу фильма. Но ближе к концу второго акта напарника детектива убили (как раз в тот момент, когда герой собирался бросить дело), и действие прервалось сценой похорон, после которых тот вновь обрёл решимость. Джиын нажала паузу и ушла в ванную. Оставшись один на диване и глядя на знакомый сельский пейзаж на экране, Чон У вспомнил внезапное воспоминание, которое нахлынуло на него днём, и теперь из памяти всплывали новые детали. Это были похороны его отца. Осознание пришло так неожиданно, что Чон У вскочил с дивана. Да, похороны отца. Ведь когда ему было двенадцать, отец погиб в страшной «аварии». По крайней мере, именно так тогда это описывали. В ушах звенел голос пожилой соседки: «Случилась ужасная авария!» Но чем отчётливее становился этот образ, тем яснее Чон У понимал: это не была авария — разве что случай судьбы. Его отца убили. Ограбил и зарезал какой-то незнакомец, когда тот возвращался из магазина. Его старший брат был с ним и выжил, но оказался слишком тяжело ранен, чтобы прийти на похороны. Неудивительно, что мать тогда была так потрясена. Неудивительно, что с тех пор она всё время волновалась за Чон У и повторяла: «Людям доверять нельзя». Видимо, разговор госпожи Ом о встрече с Мунджо и всколыхнул эти воспоминания. Но как он мог помнить сами похороны и не помнить, что фотография на алтаре — это его отец? И как мог путаться в том, как отец умер? Зато он ясно помнил последствия. После смерти отца в семье остался только один источник дохода, и платить за лечение брата стало гораздо труднее. Единственной причиной, по которой Чон У всё же смог поступить в университет, была стипендия. Но сколько бы он ни пытался вспомнить самого отца, память словно упиралась в невидимое силовое поле. Раздражённый, он закрыл лицо ладонями. Кожа горела, будто у него был жар. Звук открывающейся двери ванной вернул Чон У в настоящее. Он поспешно схватил пустые контейнеры с журнального столика и отнёс их на кухню, чтобы скрыть своё потрясение от Джиын. Когда она поблагодарила его за то, что он выбросил мусор, ему удалось ответить ровным голосом. По всей видимости, к моменту, когда он вернулся на диван, выглядел он вполне нормально, потому что Джиын снова устроилась рядом с ним. Они продолжили фильм с того места, где остановились, но Чон У был совсем не сосредоточен — ни на фильме, ни на девушке. Воспоминание о похоронах отца унесло его мысли к более недавним событиям, которые он никак не мог восстановить. Он уже не паниковал, но тревога оставалась достаточно сильной, чтобы он понял: нужно успокоиться. Вместо того чтобы метаться мыслями, он решил шаг за шагом пройтись по всему, что знал наверняка о ситуации в «Эдеме». Возможно, так откроется путь к разгадке. Пока экранный детектив сопоставлял улики, Чон У пытался делать то же самое. Список всего подозрительного, жуткого и странного, что он узнал или видел в «Эдеме», оказался длинным. Мёртвая кошка в мусорном мешке. Шумы с необитаемого четвёртого этажа — якобы из-за бездомного кота. Неловкие шутки про человеческое мясо. Всё это составляло «фильтр жути» Эдема, как назвал бы это Сокюн. Дальше были случаи с исчезнувшими жильцами. Иностранец, живший в 303-й до Чон У, покончил с собой и перед этим находился в таком отчаянии, что заполнял дневники страницами с надписями «УМРИ УМРИ УМРИ». Извращенец из 313-й говорил, что с переездом Чон У оба жильца — мистер из 302-й (который, как помнил Чон У, странно напоминал Мунджо, только более тусклую его версию) и один из близнецов из 307-й — тоже уехали, потому что у них «не сложилось с работой». Вроде бы это звучало нормально: обычная причина для переезда. Гангстер из 310-й тоже съехал, но хотя скоординированные придирки соседей к нему стали одной из первых тревожных деталей для Чон У, сам он говорил, что и так собирался вернуться в родной город. Но разве не слишком странно, что он забыл удостоверение личности? Все эти исчезновения имели внешние объяснения, но согласованные нападки соседей — нет. Если все они действовали заодно, выходит, и извращенец, и парень из 302-й тоже были из того приюта, и госпожа Ом это знала, но скрыла от него? Но это не сходилось: казалось, что она искренне думала, будто Мунджо рассказал Чон У про близнецов, если уж заговорил о приюте вообще, и она не пыталась специально что-то утаить. Отложив пока тему приюта, Чон У продолжил список подозрительных моментов. Он был уверен, что действительно видел нож в руках извращенца однажды, даже если при обыске его комнаты ничего не нашли. Такого он не мог себе просто вообразить: ему никогда не чудилось что-то настолько отчётливое. Но даже если ножа и не было, электронный браслет и образ жизни этого человека говорили достаточно: он был одним из самых жутких обитателей «Эдема». Кроме того, офицер Чонхва расследовала исчезновения людей в районе общежития, что делало всё ещё подозрительнее. Но Чон У не мог даже подумать о том, чтобы пойти к ней, пока не найдёт твёрдых улик преступления — и денег на переезд. Иначе он рисковал раскрыть то, что произошло между ним и Мунджо, а это уже было зафиксировано в полицейских записях. У Мунджо был отдельный список. Он присутствовал оба раза, когда у Чон У выпадали блоки памяти: и когда тот стал бродить по «Эдему» во сне и угрожал 313-му, и когда отключился пьяным и попросил его подвезти. (Во втором случае Мунджо, похоже, сказал Джэхо, что он художник, и Чон У не знал, что с этим делать.) Теперь он знал, что Мунджо — стоматолог, у которого своя практика, и в обществе он считался уважаемым человеком. Но внутри «Эдема» он оставался самым пугающим жильцом. Чон У точно видел, как Мунджо несколько раз следил за ним по городу. Тот, вероятно, снимал его на крыше в тот раз. Он называл Чон У «чагия», болезненно ревновал к его девушке, слишком настойчиво пытался проводить время вместе и вёл себя чересчур навязчиво ещё до того, как они переспали. И всё же Чон У не мог слишком серьёзно воспринимать ту поддельную «свиданку» и сам факт связи. Да, Мунджо был одним из самых привлекательных мужчин, которых он встречал, и самым совместимым в постели. Они вели хорошие разговоры о книге Чон У, и казалось, что Мунджо больше всех верил в его писательство. Но нельзя было придавать этому большого значения, ведь он так и не читал ничего из его текстов. Это вполне мог быть трюк, чтобы расположить его к себе. А что Мунджо был способен лгать в лицо, доказывало то, что он умолчал о приюте. И снова мысли возвращались к приюту. Чем больше Чон У размышлял, тем сильнее казалось, что именно он — ключ ко всему. В воображении вставал двенадцатилетний Со Мунджо: высокий и худой, с длинной чёлкой, в школьной форме. Он сидит за столом на тусклой, грязной кухне, похожей на кухню «Эдема», ест стряпню госпожи Ом. А близнецы, тоже в возрасте средней школы, глядят на него с улыбками с другого конца стола. «Ты знаешь, какое это мясо?» — хихикнул один. Теперь Чон У понимал: можно было найти и более или менее разумные объяснения тому, почему трое из них потом оказались в «Эдеме» и почему Мунджо не рассказал ему всей правды. Его история о том, что он жил в общежитии, пока ждал подходящий дом, звучала сомнительно, но вполне могла оказаться правдой — учитывая рынок недвижимости в Сеуле. Хотя новость о том, что близнецы когда-то жили в приюте, потрясла Чон У, их совместное проживание с госпожой Ом казалось ему логичным. Дыкчон из 306-й явно имел какие-то умственные отклонения, и, возможно, именно это мешало ему удержаться на нормальной работе или вообще на какой-либо стабильной. Особенно если вспомнить историю с кошками. Если Дыксу из 307-й в какой-то мере заботился о брате, а его собственная работа тоже была нерегулярной, почему бы им не жить вместе с приёмной матерью — хотя бы до тех пор, пока всё не наладится? Если представить их жизнь не в самом жутком жилье на свете, а в обычном доме, это выглядело вполне разумно. Чон У понимал, что не стоит относиться к этому настороженно; он даже мог отчасти посочувствовать их положению, если бы не кошки, травля в коридоре и исчезнувший нож. У его собственного брата тоже была инвалидность, и это означало, что тот будет жить с их матерью до конца её дней (или его, смотря кто уйдёт раньше). А потом брату придётся либо поселиться с опекуном, либо с семьёй Чон У. Мысль об этой будущей ответственности не раз не давала ему спать. И снова в воображении всплыл отцовский портрет на похоронном алтаре. Чон У моргнул — на экране уже шли титры. В любом случае, он мог бы закрыть глаза на то, что бывшие сироты живут вместе, если бы не их странное поведение. Или даже если бы Мунджо оказался самым обычным человеком. Но тут Чон У вспомнил зловещий тон, с которым тот упомянул имя Джиын вечером. Джиын прижалась к нему ещё ближе. — Могло быть и хуже, — сказала она. — Да, — ответил Чон У. — Твой актёр был хотя бы хорош. — Да, думаю, не так уж сложно будет ему ненавязчиво польстить, — сказала Джиын. Она снова плотнее устроилась рядом, обняв Чон У за талию. — Ты занимался спортом до переезда в Сеул? — Эм… да, — сказал Чон У. — У меня был абонемент в, пожалуй, худший спортзал на свете. — Круто. Не знаю почему, но меня до сих пор удивляет, насколько ты подкачался в армии. Раньше ты был таким худым. Чон У вдруг понял, что её свободный мягкий спортивный свитшот был таким же тонким, как и приятным на ощупь, а шорты выглядели куда короче, когда она свернулась калачиком на диване. Когда она открыла ему дверь, он просто обрадовался, увидев её не в офисной одежде. А сейчас заметил, как гладко выглядят её ноги — даже до верхней части бёдер, словно она побрила их совсем недавно. Он заставил грудь не сжиматься снова и выдохнул чуть громче, чем следовало. — Ну, правду говорят, — сказал Чон У. — В армии, кроме как есть и качаться, особо делать нечего. Он сумел сохранить спокойный тон, хотя в голове его фраза продолжилась куда мрачнее: а ещё тренироваться, издеваться и терпеть издевательства, чистить оружие и пялиться в потолок… — Всё равно, — сказала Джиын. — Когда я увидела тебя после демобилизации, я не думала, что через два года у меня всё ещё будет спортивный парень. Чон У коротко рассмеялся. — Я не спортсмен. Да и не в армейской форме уже. Джиын убрала руку с его талии и обвила обеими руками его шею. — Оппа, дело же не в этом, — сказала она. Она давала ему шанс. Голова у Чон У была в беспорядке, но даже он это понял. После их ссоры у «Эдема», после того, как она ушла с их сорвавшегося свидания, после того, что случилось с Джэхо перед тем, как тот подвёз её домой, — несмотря ни на что, она всё ещё была к нему неравнодушна. Весь этот вечер показывал: она пытается сохранить их отношения. Если бы Чон У поддался её настрою прямо сейчас, он почти наверняка смог бы заняться с ней любовью впервые за долгое время. И это была бы та близость, которая имела значение — означала бы новое обязательство. В первый раз у них всё случилось после такого же вечернего свидания. Тогда инициатором тоже была Джиын. И хотя это было захватывающе, главные чувства, которые Чон У помнил о том дне, — это безопасность и доверие. Она доверила ему сделать шаг дальше, и для Чон У это стало ощущением надёжности и принятия, которое он не мог до конца объяснить. Теперь он не чувствовал себя в безопасности. И знал, что Джиын ему не доверяет. Боль в груди от этой мысли вырвала из него слова прежде, чем он успел их остановить: — Джиын-а, — сказал он, и её реакция ясно дала понять, что эмоции отразились у него на лице. — Джиын-а, я сегодня вспомнил, что совсем забыл про похороны отца. Она удивилась — это было другое выражение, не та злость или раздражение, что появлялись обычно, когда он пытался говорить о том, что его тревожит. — В смысле? Ты забыл, что он… умер? Чон У покачал головой, нахмурившись. — Значит, ты забыл сами похороны? Чон У кивнул. Джиын убрала одну руку с его шеи и похлопала его по груди. — Это не так уж странно. Наверное, это был для тебя очень тяжёлый день. Наш мозг часто блокирует такие воспоминания. Чон У снова кивнул. Конечно, именно это не было причиной его тревоги, но что ещё он мог сказать? Он попытался снова, подбираясь ближе к сути: — Когда ты приходила в общежитие, ты точно не заметила ничего подозрительного? Или неприятного? Теперь Джиын полностью отстранилась. — Оппа, зачем ты снова об этом? Я же сказала: ничего такого не видела. Чон У попытался вспомнить, кто был на кухне, когда он нашёл Джиын в «Эдеме». — Ты видела мужчину в белой майке? С очками? — Кажется, да… — Ты заметила, что у него был электронный браслет на ноге? Я почти уверен, что он сексуальный преступник, Джиын-а. — О. — Джиын нахмурилась. — Ну, мерзко, конечно. Понимаю, почему ты не хотел, чтобы я туда приходила. Чон У увидел шанс и схватился за него. — Я ведь говорил тебе: думаю, один из жильцов за мной следит. Я всё время его вижу. Даже когда мы последний раз встретились, я его заметил… — Оппа! Чон У умолк. — Оппа, сколько раз мы будем об этом говорить? — в голосе Джиын снова прозвучало раздражение. — Люди часто живут в таких домах. Просто смирись или переезжай. Не понимаю, почему ты всё время такой чувствительный. Я не пойду туда больше, но не вижу причины, чтобы ты так переживал из-за этого парня. Ты уже пару недель здесь живёшь, мне кажется, ты должен был привыкнуть. Джэхо-оппа говорил… Горький смешок сорвался с губ Чон У. Джиын удивлённо замолчала. — Ты обсуждаешь меня с Джэхо? — спросил он. В его памяти ярко вспыхнула сцена, как она выходит из машины старшего мужчины. — Ну… да. Я подумала, это поможет понять, что с тобой происходит. — Я же пытаюсь поговорить с тобой о своих проблемах, — сказал Чон У. Он хотел повысить голос, наконец-то сорваться на неё, но получилось больше похоже на мольбу. Джиын некоторое время смотрела на свои колени, прежде чем ответить: — Когда мы только начали встречаться, мне нравилось, что ты выглядел более чувствительным, чем другие парни. Но чем ближе было окончание учёбы, тем больше я начинала переживать. Не за твою карьеру — ты же знаешь, я считаю, что ты хорошо пишешь. Я волновалась, как ты вообще будешь справляться в этом мире. Иногда ты казался… просто неготовым. Когда тебе пришла повестка в армию, я помню, я говорила об этом с мамой, и она сказала, что многие ребята становятся взрослее после службы. Я подумала, что это пойдёт тебе на пользу. Но… хоть мы и не так часто виделись с тех пор, кажется, что ты стал ещё менее готов к обычной жизни, чем раньше. Чон У не знал, что ответить. Он знал, что хотел бы ответить, но последнее, что он мог позволить себе — это быть с ней честным. После долгой паузы он наконец спросил: — Ты всё ещё хочешь, чтобы я был твоим парнем? В глазах Джиын появились слёзы, когда она подняла взгляд. — Ненавижу, что ты вообще задаёшь мне такой вопрос. Чон У кивнул. После ещё одной паузы он сказал: — Я почти совсем не сплю. В общежитии бывает очень шумно. Джиын вытерла глаза. — Тогда тебе нужно просто переехать. — Я перееду. Как только смогу позволить себе внести депозит. — Может, Джэхо… — Нет, не надо, — перебил Чон У. Если бы он попросил у Джэхо такую крупную услугу, как деньги на депозит, это было бы всё равно что подписать кабальный контракт. Он бы не пережил, если бы хён потом припоминал это в офисе. — Хотелось бы начать всё заново, — сказала Джиын. — Не совсем с начала, а хотя бы с твоего переезда сюда. — Мне тоже, — сказал Чон У. Хотя бы начав с чуть более дорогого общежития. — Надеюсь, я не звучала совсем бессердечно, — сказала Джиын. — Просто жизнь в этом городе правда очень тяжёлая. Я почти каждый день работаю сверхурочно, и как бы я ни старалась, начальница всё равно придирается. И самое обидное, что я сама добивалась перевода именно к ней, потому что она — единственная женщина-руководитель в нашей компании, а все мужчины-начальники такие мерзкие. Но и она оказалась не лучше, просто отвратительная по-другому. И я просто… я не знаю, что с этим делать. — Я могу перестать так часто просить тебя встречаться, — сказал Чон У. — Может, давай ограничимся только выходными. Он представил себе новый вариант их отношений: двое молодых специалистов, которые переписываются в будни и видятся по выходным. Если бы жизнь в «Эдеме» не сводила его с ума от тревоги каждую ночь, это даже казалось бы реальным. — Звучит неплохо, — сказала Джиын. После паузы добавила: — Давай начнём в воскресенье? Встретимся часов в одиннадцать в кафе и просто… начнём заново? Воодушевлённый, Чон У вскочил на ноги. — Давай. Джиын, с лёгкой улыбкой на лице, тоже встала. — Хорошо. — Джиын-а, давай закончим этот вечер вот так. В воскресенье начнём с чистого листа. Джиын обняла его, и Чон У обнял её в ответ. По дороге обратно в «Эдем» он превратил этот проблеск оптимизма в план. Воскресенье, одиннадцать часов — это теперь был дедлайн. Завтра он выяснит всё, что нужно, про «Эдем», и вычеркнет Мунджо из своей жизни. А потом использует новый шанс с Джиын, чтобы двигаться дальше. Как только получит зарплату, начнёт искать по всему Сеулу жильё, которое он сможет потянуть вместе с Сокюном. Без постоянной тревоги он легко устроится в компанию Джэхо и вскоре заработает достаточно, чтобы жениться. Он закончит свою книгу. Он больше не будет думать ни о Мунджо, ни об общежитии. Он вспомнил, что должен написать Сокюну о своём плане, и осознал, что даже не сообщил, что не придёт на опен-майк. Чон У отправил извинение, но ответа не получил к тому моменту, как подъехал к общежитию. Надеялся, это значит, что Сокюн просто развлекается, а не злится. Сердце Чон У забилось чаще, когда машина приблизилась к «Эдему» и он увидел Мунджо, стоящего в тени у входа. На нём была чёрная повседневная одежда, и в темноте выделялись только его бледная кожа и огонёк сигареты. Их взгляды встретились, когда Чон У подошёл ближе. У Мунджо было оправдание для того, чтобы стоять там: можно было сказать, что госпожа Ом запрещала курить в общежитии. Но выражение его лица ясно показывало: он ждал Чон У. — Хорошо провёл время с девушкой, чагия? — спросил Мунджо, поднося сигарету к губам. У Чон У сердце забилось ещё быстрее: он вспомнил прошлый раз, когда видел, как Мунджо курит. Его план казался куда более разумным, когда он придумал его в тот короткий миг вечера, когда тревога немного отступила. — Давай завтра куда-нибудь сходим, — сказал Чон У. Мунджо улыбнулся. — Хорошо. Куда? В очередной бар? Чон У не был настолько безумен, чтобы просто сказать «в очередной отель». — Куда угодно, лишь бы мы были наедине. — А почему не сегодня? Вечер ещё не так поздний. У Чон У пересохло во рту, но согласиться он не мог. Он не мог снова броситься в это так же импульсивно, как в первый раз. Нужно было подготовиться, чтобы получить от встречи всё, что нужно, и тогда закончить и двигаться дальше. — Нет, я хочу тебя на всю ночь, — сказал он, и лицо тут же вспыхнуло от жара. Мунджо всё так же улыбался. — Тогда ты получишь меня, чагия.