"Сны, в которых мы теряемся"

Гермиона не чувствовала боли. Не было холода, не было давления работы, не было пустоты в груди. Только тишина… и тепло. Она проснулась от запаха свежего кофе и поджаренного хлеба. Из кухни доносился смех — знакомый, родной. Она лежала в своей старой кровати, накрытая мягким одеялом, с подушкой, которая пахла детством. — Дочка, вставай, — раздался голос мамы. — Завтрак готов. Гермиона открыла глаза. Мама стояла рядом, улыбаясь. Ее рука была теплой, когда она коснулась щеки дочери. — Мама… — прошептала Гермиона, всё ещё не верю, что это не сон. — Что ты так долго? Твой отец уже почти всё съел. И действительно — на кухне за столом сидел ее отец, читая газету и потягивая чай. Он поднял голову, увидел ее, и его лицо расплылось в широкой улыбке: — Наша маленькая учительница опять плевок! Она замерла. — Учительница? — Ну конечно! — засмеялась мама. — Кто же ещё? Ты же обожаешь детей. Так начался ее сон. Но он был таким живым, настолько настоящим, что Гермиона не могла понять — это правда или нет. В этом мире она не стала лидером отдела темной магии. Не носила строгие костюмы и туфли на высоком каблуке. Волосы были снова ее — пушистые, свободные кудри, которые она давно забыла. Она носила платья, а не мантии. И каждый день шла в школу, где преподавала литературу молодым первокурсникам. Дети любили ее. Она знала их имена, помнила любимые книги, приносила домашнее печенье в пятницу. Она засмеялась. По-настоящему смеялась. Без страха, без атмосферы. Она жила в небольшом уютном домике на окраине деревни. Рядом — парк, в котором летом цвели яблони. Каждое утро она гуляла с родителями, пила чай в саду, уделяя внимание своим ученикам. Вечером они смотрели фильмы, как раньше, до всего этого. Никакой войн. Никаких заявлений. Никаких авроров. Только спокойствие. Только любовь. Только семья. Прошли дни. Может быть, недели. Время здесь по другому. Медленно. Мягко. Как песня матери перед сном. Она гуляла с родителями, собирала цветы, играла с соседскими детьми. Иногда они просили ее историю. Она смеялась, говорила, что «это секрет», но иногда, когда никто не видел, она начинала читать вслух, и дети слушали ее как заколдованную. Ее волосы снова стали такими, как в Хогвартсе — распанными, полными жизнью. Она носила очки только для чтения, а в остальное время — просто улыбалась. Шутить, смеяться, поддерживать. Она чувствовала себя… целой. Утроча было школьным звонком. Она работала учителем в местной школе — маленькой, уютной, с множеством книг и детскими рисунками на стенах. Каждый день начинался с улыбок, смеха, вопросов: «Мисс Грейнджер, можно ещё раз прочитать эту историю?» или «А вы будете рассказывать нам сказки перед сном?» Она любила свою работу. Любила детей. Любила этот мир. В середине недели произошло событие, которое перевернуло этот сон. Она шла по деревне после школьного дня, когда увидела его. Гарри. Но не тот, который она знала из мира полной магии. Эта Гарри была без шрамы. Без палочки. Без аврорской формы. Он был полицейским. В простой форме, с добродушной улыбкой, он заставляет детей идти по дороге возле парка. — Эй, ты новенькая? — спросил он, заметив ее взгляд. — Нет, просто гуляю, — ответила она, немного смущённо. — Тогда тебе стоит знать: если будешь часто ходить по этому пути, лучше купи велосипед. Все так делают. Она рассмеялась. Это было странно. Но приятно. Через неделю они встретились снова — на празднике в начале учебного года. Он принес ей чашку горячо какао и сказал: — Я видел, как ты работаешь. Твои дети тебя обожают. — А ты мне нравишься, — призналась она, неожиданно для самой себя. — Мне тоже, — улыбнулся он. — Может, прогуляемся? И они начали встречаться. Гарри оказалась самым неожиданным человеком, которого она могла встретить в этой жизни. Он был добрым, внимательным и умеющим слушать. Его улыбка светилась, особенно когда он смеялся. А он часто смеялся — над своими шутками, над случайными историями, над тем, как соседский кот снова застрял на крыше. Он водил ее в кино, покупал ей книги, иногда просто гуляли по берегу реки. Иногда они просто сидели на скамейке, держась за руки, слушая, как листья шуршат на ветру. — Знаешь, ты очень красивая, когда задумываешься, — сказал он однажды, когда они сидели на набережной. — Ты тоже, когда пытаешься быть романтичным, — ответила она, смеясь. Он нежно поцеловал ее в лоб, и внутри у нее стало тепло. Ее родители приняли его сразу. Ее отец даже сказал: — Ты нашел то, кто ценит тебя не за то, что ты умеешь, а за то, кем ты есть. — Он такой добрый, — добавила мама. — И у него такие же глаза, как у тебя, когда ты рада жить. Они проводят приятные вечера вместе — родители, Гарри и она. Играло радио, играла музыка, иногда мама пекла пироги, а отец имел анекдоты, которые Гарри смеялся больше всех. Он был ласковым. Обнимал ее, когда она грустила. Целовал в кончике носа, когда она злилась. Шутил, когда она слишком много думала. — Перестань анализировать всё, — говорил он, кладя ей голову на плечо. — Просто побудь. И она хотела быть. Просто быть. Но с каждым днём в этом счастливом мире Гермиона начала замечать странные вещи. Она ложилась спать довольной, уставшей от рабочего дня, счастливой. Но стоило ей закрыть глаза — и всё изменилось. Она видела другой мир. Друга Гарри. Того, настоящего. С шрамом. С печальными, но живыми глазами. С тем голосом, который всегда знал, как найти ее в любой беде. Он стоял в тумане, протягивал руку и шептал: — Гермиона… вернись. Мы тебя ждём. Однажды, сидя на крыльце дома, она сказала ему: — Иногда мне снится другой ты. Более грустный. С шрамом. И я… я очень по нему скучаю. Гарри улыбнулся, не отводя взгляда от заката. — Значит, ты помнишь другую жизнь. Не страшно. Пока ты со мной — ты в безопасности. — А если я хочу вернуться? — Тогда ты уже почти проснулась, — ответил он, беря её за руку. — Я рад, что ты выбрала быть счастливой, хотя бы здесь. Он притянул ее поближе, и они поцеловались. Медленно. Нежно. Словно знал, что это последний раз. Но чем дольше она жила в этом мире, тем чаще вспоминалась реальность. Она поймала себя на мысли, что хочет услышать голос Гарри. Увидеть его улыбку. Услышать, как он говорит: «Привет, Герм» , как делал это много лет назад, когда они были молоды и ничего не боялись. Она начала замечать, что скучает даже по Рону — по его глупым шуткам, по тем, как он иногда не мог найти свои носки. По его доброте, он никогда не переставлял предложение. Но больше всего — она скучала по работе. По книгам. По расследованиям. По жизни, которая может быть сложной, но настоящей. Она прожила там долгие недели — или, может, месяцы. Время не имело значения. Но внутри нее возросло чувство, что она должна уйти. Что где-то есть люди, которым она нужна. Что, если она потеряет, то потеряет самого себя. Она проснулась у реки, с книгой в руках, с солнцем на лице. Отец звал ее на обед. Мама домой звала. Она посмотрела на них. На этих людей, которых любила больше всего на свете. — Я люблю вас, — прошептала она. И в этот момент мир вокруг задрожал. Цвета поблекли. Звуки затихли. А потом — темнота. Когда Гермиона открыла глаза, вместо солнца она увидела белый потолок. Вместо запаха свежего хлеба — запах лекарства. Вместо маминой руки — рука Гарри, которая держала ее. — Гарри… — прошептала она. — Я здесь, — ответил он, и в его голосе была боль, но и облегчение. Она закрыла глаза. Пока ее дыхание дышало, она вспоминала. Тот сон. Ту жизнь. Тумиону, которая была счастлива. И тот мальчик с голубыми глазами, который сказал ей правду. Что бы ни случилось с ней, она выбрала свой путь. Она выбрала эту жизнь. И выбрала тех, кто ее ждал. Он не отпустил ее руку. Гарри сидел рядом, держал ее ладонь в своей, гладил большой палец, как будто хотел убедиться, что она действительно здесь. — Я думал, что потерял тебя, — прошептал он, не отрывая взгляда от ее лица. — Ты был в коме. Целую неделю. Гермиона медленно повернула голову. Его лицо было близким. Так близко, что она видела, как бросала тени в уголках его глаз. Как его ресницы чуть касаются кожи, когда он моргает. Как его улыбка, даже грустная, всё равно кажется ей красивой. — Я… я видела тебя во сне, — сказала она. — Другого тебя. С шрамом. Он звал меня обратно. Гарри внутри, будто он знал об этом. — Я не отходил от тебя ни на минуту. Я не мог. Ты слишком важен для меня, Герм. Она улыбнулась. Он снова называл ее так. Как в старые добрые времена. — Ты тоже важен для меня, — прошептала она. — Очень. Он наклонился и поцеловал ее в лоб. Лёгкий, почти невесомый поцелуй. Но он значил больше, чем все слова в мире. — Ты вернулся, — сказал он. — Больше я тебя не отпущу. Она закрыла глаза. Его пальцы всё ещё были на её руке. Его дыхание касалось ее кожи. И впервые за долгое время она почувствовала одно: Она дома. Она жива. И она любима.