Часто, долго и счастливо

      

Я на тебе, как на войне

А на войне, как на тебе

Агата Кристи, “Как на войне”

             В душе Тасянь-Цзюня шла война. И все из-за каких-то ебаных цветков!       Прошлым утром придворный лекарь сообщил, что Чу Фэй впал в беспамятство от лихорадки. Прямо не говорил, но намекнул, что лучше бы его императорскому величеству не трахать свою наложницу так сильно в ближайшую неделю, а лучше две, а то эта самая наложница может и помереть ненароком.       Закончив говорить, лекарь распластался перед Тасянь-Цзюнем, зная, что за такие вести по голове его не погладят, но Императору было не до него.       — Приведите ко мне евнуха Лю, — приказал он, и слуги чуть не подрались за право покинуть зал, чтобы не попасть под горячую руку господина.       Лекарь медленно уползал в сторону распахнутых дверей, а Тасянь-Цзюнь хмурился, когда в зал, наконец, вошел евнух Лю и с поклонами приблизился к трону.       — Чу Фэй спит, лекарство помогло, — ответил он на короткий вопрос Тасянь-Цзюня.       — Проследи, чтобы все слуги убрались подальше, этот Достопочтенный собирается навестить свою наложницу.       Евнух Лю робко поднял взгляд, полный тревоги, но Тасянь-Цзюнь взмахом руки отослал его и задумчиво уткнулся подбородком в переплетенные пальцы. Весной Чу Ваньнин всегда болел. Иногда месяц мог проваляться в постели, чем неимоверно злил этого Достопочтенного.       Сун Цютун, сидевшая подле Императора, решилась подать голос.       — А-Жань, эта недостойная хотела бы навестить сестрицу Чу. Твоей второй супруге нужен уход и компания, быть может…       Тасянь-Цзюнь не стал дослушивать блеяние императрицы и поднялся. Слуги истово кланялись, пока он шел из тронного зала, но внимания он на них обратил не больше, чем на червей.       Всю ночь шел дождь, и дорога к павильону Алого Лотоса покрылась опавшими цветами яблонь, каждый шаг Тасянь-Цзюня приходился на нежные лепестки, и те под его сапогами превращались в розовую кашицу, смешанную с грязью.        Тасянь-Цзюнь подошел к цветущему дереву и поднял взгляд.       Ветер и дождь беспощадно сорвали его нежное облачение, но одна ветвь устояла, все такая же изящная, пышно усыпанная цветами. Цвет лепестков напомнил Тасянь-Цзюню кое о ком, и он сломал эту ветку, а потом продолжил свой путь, покручивая её в пальцах.        Вскоре он вошел в покои Чу Ваньнина, сбросил верхнюю мантию, подол которой пропитался влагой и грязью, а потом приблизился к кровати. Чу Ваньнин и правда спал. Румянец на щеках продолжал гореть, что говорило о лихорадке. Брови хмурились даже во сне, дыхание оставалось поверхностным.       Тасянь-Цзюнь положил чертову ветку на подушку, а сам провел пальцами по лбу Чу Ваньнина, убирая за уши влажные от испарины пряди волос. Тот даже не шевельнулся, измученный болезнью.       Лекарь не соврал. На неделю путь к телу его второй наложницы был заказан. Тасянь-Цзюнь помрачнел. Как бы он ни ненавидел своего учителя, но трогать того в лихорадке не мог. Попытался один раз, но вид изможденного, не в силах даже руки поднять Чу Ваньнина полностью погасил огонь его похоти. Он тогда завернул мерзавца, лишившего его постельных утех, в одеяло, влил в глотку лекарство и всю ночь просидел рядом, ругая на чем свет стоит. Чу Ваньнин всегда знал, как довести Тасянь-Цзюня до белого каления.       И вчера он снова сидел рядом с Чу Ваньнином, с тревогой слушая хриплое дыхание, будто верная жена у постели умирающего супруга.        Осознав это, Тасянь-Цзюнь выругался и едва ли не бегом бросился из павильона.        Дела ему нет до этого человека!        И только сегодня Тасянь-Цзюнь вспомнил, что оставил на подушке Чу Ваньнина цветущую яблоневую ветвь. Вроде бы что за беда? Ну, оставил и оставил. Но в голову пришла мысль: "Что же с ней сделает Чу Ваньнин?"       Ведь если тот выбросит ветвь, значит, не уважает человека, который оставил ее. Тасянь-Цзюнь аж с трона вскочил посреди доклада министров, как подумал, что Чу Ваньнин с гадкой ухмылкой швыряет его ветку в мусор.       Он уже шагал к выходу из зала, когда в голову пришла другая мысль. Откуда Чу Ваньнин мог узнать, что именно Тасянь-Цзюнь принес цветы?       Ветка и ветка, подписи нет. Ее мог оставить лекарь или слуга.        У Тасянь-Цзюня потемнело в глазах.       В его воображении Чу Ваньнин нежно обхватил своими пальцами цветущую ветвь и глубоко вдохнул сладкий аромат, прикрыв глаза от удовольствия. Позвал евнуха Лю и поставил еще свежую ветвь в кувшин с водой, любуясь цветами. Ведь Чу Ваньнин мог решить, что ветку притащил кто-то с намерениями… Чтобы побаловать его! Смазливый слуга или стражник, каждый так и норовил бросить взгляд под вуаль Чу Фэй, когда тот появлялся на публике с Тасянь-Цзюнем. Что, если Чу Ваньнин посмел мечтать, что ветвь оставил его тайный поклонник?       Министры хором вскрикнули и попадали на пол, уткнувшись лбами в каменные плиты, когда двери в зал разрубил страшный черный клинок Тасянь-Цзюня.       — Я, блядь, всех вырежу, Чу Ваньнин. Думаешь, кто-то осмелится пойти на такое? — с потемневшими от злости глазами проговорил в пустоту Тасянь-Цзюнь.       Министры дрожали и мечтали не оказаться этим “кем-то”.       Решено! Он пойдет прямо сейчас в павильон Алого Лотоса и выведет на чистую воду эту неблагодарную тварь.        Тасянь-Цзюнь, кипящий от злости, даже не заметил дорогу к владениям Чу Ваньнина. Он пинком распахнул дверь и увидел, что предатель быстро захлопнул книгу, которую читал, и выпрямился на постели — все еще бледный, но без лихорадочного румянца.       Тасянь-Цзюнь подошел к кровати и поставил ногу на её край. Он наклонился и схватил Чу Ваньнина за волосы, подтаскивая к себе.       — И где она? — прорычал Тасянь-Цзюнь, глядя ему в глаза.        Чу Ваньнин, несмотря на боль, вздернул подбородок и спокойно спросил:       — О чем ты?       От его спокойного тона Тасянь-Цзюнь немного растерялся.        Что он должен сказать? Куда ты дел ветку, которую я оставил на твоей подушке? Ты ведь не решил, что я ее тебе зачем-то подарил, да, Чу Ваньнин? Или: “Я знаю, что ты мою ветку принял за подарок от ухажера, вам обоим теперь не жить!”       Он отпустил волосы Чу Ваньнина и огляделся. В комнате все было по-прежнему, никаких свежих цветов, только свитки и книги разбросаны по столу.        Скорее всего, Чу Ваньнин её даже не увидел, поди, лежал в беспамятстве до самой ночи, а потом ветку просто выкинул евнух Лю или служанка. Это ведь не какой-то драгоценный дар.       Не было никакой проблемы, он все себе придумал.       Тасянь-Цзюнь ненавидел выставлять себя дураком, так что толкнул Чу Ваньнина обратно на подушки и вышел из павильона, так и не сказав ни слова.        Он даже не обернулся, так что не заметил, как Чу Ваньнин отнял от груди книгу, которую испуганно прижал к себе, завидев Тасянь-Цзюня. Он с облегчением выдохнул, а потом раскрыл ее и погладил полупрозрачные лепестки, спрятанные между страниц.