Сноу-Ридж: мальчик-ягнёнок, сон об Исааке, 15:00

В лапшичной пахнет сыростью. — Балдеж, — рядом с Джисоном на маленький диванчик падает Такуми. Он блестит под тусклым светом жёлтой лампы розовыми волосами и выглядит как уходящее солнце. Если бы не лицо в ссадинах и не глубокий, грубый голос, можно было бы окликать его как солнышко. Джисон прикрывает глаза. Оттягивает свои волосы у корней, желая их вырвать. Запах сырости как никогда бьёт в нос. В лапшичной пахнет специями, жареной курочкой и старым маслом. Но парни сидят в излюбленном служебном помещении, дышат куревом и слушают, как с потолка иногда капает накопившийся конденсат. Их всего пятеро, но злости и дурости хватает на всех с головой. Джисон обводит своих друзей взглядом и думает, что они похожи на стаю неотесанных собак. У Хёнджина лицо всегда всмятку, пластыри и бинты не просыхают. Бровь свежезашитая, из губы на подбородок при открытии рта вместо куриного бульона протекает алая кровь. Он больше всех здесь похож на зверька, агрессивную куницу, которая пытается своими маленькими зубами перегрызть глотки. Иногда Джисону кажется, что сам Хёнджин не всегда понимает, что делает. Иногда кажется, что он делает это специально. Он вообще-то умный. Всё время знает, куда бить, чтобы было побольнее. — Хан, ты что ли девку себе нашёл? — Хёнджин скатывается по стене и прыскает смешком в ладонь. — Выглядишь отвратно, будто из тебя всё выжали. Колись, устал трахаться? И на уме у Хёнджина всегда одно — чистая похоть. Этого не отнять. — Нет, просто твоя харя меня заебывает, — Джисон бросается салфеткой и чувствует пинок в ребро от Такуми. — Да нет у меня никого, отвалите. Голова трещит. Джисону в последние дни тревожно. Минхо, кажется, его избегает. Они так и не погуляли. До Минхо невозможно было дозвониться, в окнах его дома не горел свет. В понедельник его не было в школе, а остальные два дня он сливался со стенами коридора. Удивительно, даже Хёнджин его нигде не смог словить. Да и редко вообще о Минхо вспоминали, он тихо прятался на задних партах и пытался не говорить, пока не спросят. — У меня есть аспирин, — Чонин высовывает нос из пыльного рюкзака и трясёт новым блистером. Но Джисон качает головой. Просто тошно. Просто что-то не так. — Я знаю, что тебе поможет, — Хёнджин плюхается на дырявый диван с другой стороны и бьёт Джисона по бедру. Втроём сидят, как в банке из-под тунца. Такуми всё время бьётся локтем о ребро, пока Хёнджин вливает какую-то дичь в уши. — Помнишь тех ребят с промзоны? Они, короче, Чонина на днях прижали. — Да не прижали, просто… — Просто твои штаны были не в дерьме, а в шоколаде, когда ты сюда прибежал к Такуми, — Хёнджин зло рыкает на него, и Чонин снова прячет нос в рюкзаке. — Ты о чём? — Джисон заинтересованно склоняет голову. Лисьи глаза Хвана блестят как рыжие огни. Незатухающий фитилёк. Обычно, если стухает, всё вокруг взрывается. — Чонин зачем-то там шлялся, и его прижали. Видишь, у малого до сих пор синяк на скуле, — Хёнджин кивает на Чонина и смеётся. — Ты тихий, Джисон. Давай как раньше. Повеселимся. Или ты с тем уродом веселишься, а? Джисон мрачнеет. Он, правда, давно не выпускал свою злость, стресс, ко всем прочему в теле начала скапливаться непривычная ему тревога, которая засела в горле и никак не хочет выходить — Завались, Хван, — Джисон опускает тему, пытается доказать себе, что Хёнджин его сейчас не изучает, что он не находит в нём предательской дрожи. Спасает Такуми. Он медленно закуривает и смотрит своим тяжелым прищуром. — Мелкий, ты что у них спиздил? — к потолку струятся клубки дыма. Чонин перед ними — мутная тень, очертание прижавшегося лисьего хвоста. Он что-то бурчит. — Эй, отвечай. — Нож, — Чонин вытаскивает из рюкзака нож-бабочку. Щелкает. Звенит. Поджимает губы, — красиво блестел. Поясняет и тут же стонет. Сустав его руки выкручивают. — Таким будет красиво убивать, — Ёнбок сверху перехватывает лезвие и рассекает себе палец. Вместе с конденсатом из трубы на пол лапшичной разбивается первая капля крови. Ёнбок — мальчик-отшельник. На роду начертано — психопатия. Он опускается на корточки, принимает удары Чонина и любуется переливающимся блеском ножа. — Бессмысленно. Чонину врезали по делу, — Джисон трёт ладонями щёки. Ужасно душно. Такуми, пропахший табаком, всё усложняет. Перед глазами белая-белая дымка. А ещё мягкая улыбка, колючий свитер и звёздный взгляд. — М-да, ты, мелкий, тогда не высовывайся. Держи ручки при себе, — Хёнджин облокачивается на локти. Его качает туда-сюда, вместе со стрелками часов перекатывается к полудню. Лапша в миске Джисона прилипла узорами к сколотой стороне. Он тоже ощущает себя сколотым, особенно когда Хёнджин замирает и рокочет: — А этот, фриковатый. Я его с начала недели не видел. — О ком он всё время лепечет, — Такуми встаёт наконец с дивана, и Джисону становится чуть легче дышать. О ком? Об ягнёнке. Маленьком ангеле. Большом, замёрзшем в снегу сердце. Такуми в школе уже месяц не появляется. У него всегда при себе алиби в виде справки, но ему просто давно срать на эту школу. Он курит тяжёлые сигареты, портит волосы и редко бывает дома. — Минхо. Новенький, — Джисон вяло проговаривает каждое слово и пинает Хёнджина, — хватит к нему лезть. — Ага, скоро умрёт, — Ёнбок меланхолично облокачивается на стену, облизывает пальцем лезвие ножа. Сверкает. Пугает. Он у них типа пророка. — Псих, — Чонин толкает Ёнбока, тот заваливается на бок и смеётся. Лезвие теперь полощет его щёку. К колюще-режущим его лучше никогда не подпускать, поэтому Такуми выдёргивает нож, затыкает лапшой Чонина и смотрит на задумчивого Хвана. Но говорит Джисону. — Давай, познакомь нас, — он пялится. Прожигает дыру, будто видит больше, чем другие. Возможно. Он старше на год. Он другой. Такуми не Хван, Такуми, вроде как, рассудительный. Он мог бы быть главным, но эта роль легла на плечи Джисона. Потому что Такуми не агрессивный, он не вырвет артерию, не сожрёт с мясом, он будет долго думать и с математической точностью рассчитывать удар, чтобы было не насмерть. — А ты, хватит уже ни в чём невиновных бить. — Да он урод! — Хёнджин вспыхивает. Фитилёк стремительно сгорает. — Зови, пусть посмотрит. Ёнбок, ты же его сам тогда в туалете видел. — Ну… — Ёнбок весь измазанный в остром соусе. Щурится. По скуле всё ещё течёт кровь. Он её смахивает большим пальцем и слизывает. Наслаждается. — Он странный. Тоже немного того. Вписался бы к нам. — Ты угораешь, — Хёнджин дёргает ногой. Наверное, специально, потому что этим тормошит притихшего Джисона. Ему эти разговоры не нравятся. Потому что Минхо — его. Потому что Джисон для себя решил — за Минхо он убьет. — Нет, ты сам подумай, — Ёнбок криво улыбается. Джисон до сих пор думает, что у того дома в подвале гора трупов. — Глаза. Ты видел его взгляд. Он бездушный. Просто два пустых шарика. В нём течёт ненависть. Я таких с расстояния вижу. — Но он никогда не бьёт. В чём смысл этой ненависти? — Чонин вздёргивает бровь. Чонин вспоминает чужой расквашенный нос. Чонин младше, но дерётся он лучше. Чонин — осколок Сноу-Риджа. — Не переживай. Он когда-то убьет, вот увидите. И все замолкают. Джисон дышит через рот, сквозь стиснутые зубы. Ему душно. У него скребёт в горле и печёт нос. Он переживает. За Минхо переживает. Потому что помнит его тёплый взгляд, очень редкий тёплый взгляд и то отчаяние, с которым он смотрел, когда Джисон его ударил. Пустой. Блёклый. Минхо же весь сам по себе прозрачный. Он ягнёнок. Он маленький ангел. Такие не убивают. Таких убивают. — Приведешь его. И, Хёнджин, тебе не с кем больше драться? — Такуми улыбается и толкается языком за щёку. — Да пошел ты нахуй. Сноу-Ридж заметает снегом. Джисон выходит на улицу и его выворачивает. Чёртов Сноу-Ридж. Чёртовы дети Сноу-Риджа.

❅❅❅

В лавке Кристофера пахнет расчлененной молодостью. Джисон всегда забывает её название, но, скорее всего, Сноу-Ридж просто его вечно меняет. Заметает снегом. Тот липнет на пыльные окна, заставляет быстрее протолкнуть сквозь метель себя внутрь. Джисону в лицо бьёт позолота ангелов и старых тумб. У Кристофера завал, он носится по залу, счёсывает руки до ссадин о деревянные стулья. Джисон неловко мнётся на входе, отворачивает шарф, прилипающий к подбородку, и тянет тихое: — Крис… Его наверняка не слышат. У Джисона хрипит целый день голос, после лапшичной он ещё пару минут стоял у дерева и пытался протолкнуть по горлу обратно свой желудок. Он до конца не понял, что с ним. Наверное, Хёнджин прав — Джисон давно не делал привычные для него вещи. Он носился с мальчиком-ягнёнком, пытался понять, что с ним не так, и потерялся сам в себе. Минхо его избегает. Минхо странный. И Минхо теперь хотят видеть в своём убежище те, кто совсем недавно сгрызал его горло. Джисон никак не может решить: убить Минхо первым или смотреть, как его конечности растаскивают по частям. — Крис, это я, — Джисон фланирует между шкафов, длинных, надломленных столов. Встречается носом с узорчатыми вазами, в них блестит чей-то прах. Кристофер всё же появляется. Где-то сзади, немного нервный и красный. Несмотря на жуткий холод, под его чёлкой скапливается пот, стекает по скуле и прячется в вороте бежевого лонгслива. — Ты вовремя, поможешь мне, — он тащит Джисона за локоть в глубь лавки, оставляя на куртке пыльные следы. Кристофер сам выглядит, как антиквариат. Старый, покрытый лаком, со штукатуркой в волосах. Если его приставить к какой-нибудь тумбочке, будет непонятно, что он человек. Кажется, лавке он отдаёт всего себя. Джисон редко помнит его вне её. — Какая-то дамочка хочет напольные часы с бронзовыми гирями. Часы-то у меня есть, но гири надо найти. Хотя бы что-то приблизительное… — Она походу много тебе за них предложила… — Конечно, я бы послал её на хер, — Джисон кое-как отцепляется от Кристофера, смотрит на его задники пыльных туфель и тянется следом уже самостоятельно. Вообще-то он тоже к Кристоферу с просьбой. Возможно, именно его Кристофер в силу своей занятости пошлёт. Но Джисон выходит из основного зала. В комнату, где стоит тот стол, на котором в тот день сидел Минхо. Одна из кружек всё так же липнет к его поверхности. Навряд ли именно с тем чаем. Почему-то Джисону становится стыдно. Стыдно, что он думает об этой комнате, представляя лишь образ побитого и взъерошенного Минхо. Тоскливо. — Так, а ты зачем пришёл? — Всё же сам спрашивает. Кристофер снова подкрадывается сзади, дышит Джисону в слипшиеся на затылке волосы. — Ну… — он немного мнётся, расстёгивает полностью куртку и развязывает шарф. — У тебя нет старого сенсорного телефона? Рабочего, чтобы хотя бы переписываться можно было? Кристофер скрещивает на груди руки. Выглядит взросло. Джисон хочет ударить себя по лбу. — Свой сломал? Я могу посмотреть, может, можно будет что-то сделать, — вытягивает ладонь, звучит игриво. Потому что по Джисону видно, что не с его телефоном проблема. Тогда бы он завалился в лавку с криком. Возможно, разнёс все горы мебели. Конечно, ударился обо что-то лбом и верещал — он на такие вещи истеричен. — Нет… Это не для меня. Если нет, я пойду, извини, — Джисон затихает, мнёт одеревенелыми пальцами рукава куртки и пытается проскользнуть из комнаты. Но Джисона ловят — по-другому не могло не быть, — изучают, стискивают, жестоко прорываются в черепную коробку, находят кашу вместо мозгов. У Джисона всё ещё ломит затылок. — Эй, просил же тебя помочь, неблагодарный, — Кристофер хмурится, что-то для себя решает и хмыкает. Он отпускает руку Джисона и кивает в сторону кладовой, — посмотри там какие-нибудь приличные гири, я сам их перекрашу. А я пока что посмотрю свой старый телефон и сгоняю через дорогу номер кину. Идёт? Джисон быстро-быстро кивает, полностью избавляясь от куртки. Только шарф сосульками качается на шее. Кристофер на его расторопность фыркает и уже возле двери снова лезет в грудину. — Зачем тебе еще один? Джисон отворачивается и бурчит: — Надо. — Ясно. Кристоферу всегда всё было ясно.

❅❅❅

У старенького «Самсунга» отстойный рингтон, пищащие уведомления и заедающая всё время кнопка выхода на панели. Там стоят ярко-жёлтые обои-цветочки, батарея на морозе быстро падает, но Кристофер сказал, что это временно — нужно зарядить. Дал, конечно, зарядку. Сказал не баловаться и ничем нелегальным не заниматься. Поблагодарил за найденные гири, напоил чаем и накормил печеньем. И Джисон всё никак не может понять, откуда в Кристофере столько человечности. Человечности к Джисону. Они-то и познакомились как-то по-дурацки, когда со своей первой компанией Джисон впервые кого-то избил. Они оставили мальчика возле мусорок, аккурат возле промзоны, где его точно никто бы не стал искать. Это было зимой. В Сноу-Ридже все умирают зимой, Джисон это себе на подкорке вырезал. После этой шалости они отправились в город, греть носы в первой попавшейся забегаловке. Пока одному не захотелось оставить свой след на пыльном стекле первого попавшегося им на дороге бутика. Впрочем, это не так важно, потому что с первым прилетевшим камнем и не разбившимся на неудачу стеклом на мороз выбежал с молотком парень, весь запыханный и ужасно злой. Джисону было десять. И Джисона впервые кинули, когда он, запутавшись в ботинках и сугробах, проехался щекой по льду. А после, Джисон уже и не помнит как быстро, между ног прилетел молоток. Прямо в снег, заставив Джисона громко запищать. Горячие руки пытались его встряхнуть, ударить, но Джисон бил в ответ. Так они с Кристофером и познакомились — с помощью беспомощности и суровости Сноу-Риджа. Та компания исчезла из жизни мальчика вместе с первым предательством, он оставил их аккурат возле мусорки прямо там, где неделю назад они оставили умирать свою первую жертву. И пыльная антикварная лавка стала для Джисона убежищем, о котором не знал никто из его новых друзей. Кроме Минхо. Но Джисон не уверен, что они с ним вообще друзья. Минхо всё ещё прячется. Выедает Джисону мозг, как самый сильный галлюциноген. Как первый косячок, который он попробовал в лапшичной семьи Такуми, как первый беспорядочный оргазм в пятнадцать, который он получил от неизвестной девочки в школьном старом туалете. Минхо был везде, но стоило Джисону подумать, что он его цель — исчезал. И, наверное, это было правильно, потому что Минхо так защищался: он скрывался в блестящем снеге ноября. Медленно становился частью Сноу-Риджа. Но не учёл, что Джисон был самим Сноу-Риджем, и был пойман им в гаражах за школой, прижат к грязной кладке. Там уже было не отвертеться. Хотя с Джисоном Минхо вёл себя смелее, чем с кем-либо другим. Он пару раз для приличия повырывался, надул губы, пнул Джисона под коленкой, но был сжат ладонями только сильнее. — Ты поздно понял, что нужно прятаться, Снежинка, — Джисон шипит Минхо в лицо, пытается найти в глазах хоть каплю благоразумия, огонёк жизни. Ведь Ёнбок не мог быть прав, что Минхо — пустая оболочка. В нём как минимум несколько молитв и глаз Бога. Но в смиренном парне Джисон видит лишь ту пустоту, стеклянную, треснувшую. Такой нет у детей Сноу-Риджа, потому что они выращены в напряжении холодной зимы и воспитаны стаями диких собак. Но Ёнбок ошибся, глаза Минхо — не полые стекляшки. Они надколотые блюдца, из которых на несчастье есть. Джисон встряхивает Минхо за ворот куртки, жёлтый шарф неприятно колет промёрзшие пальцы. И Минхо от этого ударяется головой о стену. Ещё раз. И ещё раз. Больно и ритмично. Джисон стискивает зубы, лишь бы не въехать ему в лицо кулаком. Минхо же должен просто посмотреть, открыть свои небесные глаза, показать боль, возненавидеть Джисона за насилие его друзей. Но Минхо этого не делает: он смотрит. И, кажется, не видит. Джисон по инерции сжимает несгибаемые пальцы. И бьёт в живот. Там несколько слоёв брони. Чтобы только припугнуть. У Минхо не как у Джисона рёбра держатся на клее ПВА и старых пластырях. Хуже — они держатся на молитвах. Поэтому он сгибается, хватаясь за Джисонову руку. — Хватит прятаться, Минхо. Тошно смотреть. — Так не смотри. Если противно, зачем пытаешься выловить? — Минхо щетинится. Пытается держаться, но вместо этого хрипит. И смотрит. Джисон готов уверовать — Минхо просит помощи. Его бесчеловечного и смертного. Маленький бог всё ещё говорит мнимое «спасибо» и держится за локоть. Джисон вздыхает. Он устал. У него неделю уже гудит голова. От отца дома. От вечно улыбающейся мамы. От ребят в лапшичной, от Хван Хёнджина, который видит его насквозь. Он подхватывает Минхо, касается ледяной ладонью его в перчатке и сжимает. Выкладывает в него сердце. Старенький «Самсунг» под тяжестью пальцев пиликает. Минхо кое-как фокусирует взгляд. — Что это? — Телефон. — Я вижу. — Тогда дурацкий вопрос, — Джисон отступает. На шаг. Даёт пространство грудной клетке, чтобы начать вздыматься. Но Минхо всё ещё тяжело дышит, выглядит отвратно в покосившейся на бок шапке. Приходится пояснять. — Ты не отвечал на звонки. Я не знаю на каком этаже ты живёшь. Подумал, может, твой доисторический тапок сломался. Нашёл другой. Чтобы переписываться. — А это не тапок? — Минхо прокручивает белую мигающую пластинку в руке, видит только цокающий рот Джисона. Становится чуточку легче. — Хотя бы не доисторический. Попробуй только не ответить, — Джисон машет перед его носом пальцем и сгребает Минхо в охапку. Тянет через гаражи. — Попробую. И улыбается. Минхо улыбается совсем-совсем осторожно. И Джисон не до конца верит, что имеет право на это смотреть. Он вполне мог только своим существованием запятнать само существо Минхо. Джисон держит Минхо за плечи и боится, как бы на них не проступила чернь, покоящаяся на его ладонях. Как бы там не распустились шрамы, которые он этими руками оставлял другим. Ведь на спине Минхо спрятаны крылья. Джисон ощущает их пульсацию сквозь толстые слои одежды. Он видит тусклый нимб над головой Минхо. И пустоту в глазах. У падших ангелов сердце не бессмертно. Джисон это понимает. Поэтому он шелестит о ерунде, показывает Минхо приложения в телефоне, просит писать ему каждый вечер и утро, пытается не вспоминать о друзьях, которые заставляют сомневаться в себе. И думает, что Минхо надо как-то защитить. Но ещё не понимает, что защитить не получится. Потому что от самого себя не сбежишь.

❅❅❅

Минхо отвечает. Кажется, не совсем попадает по клавиатуре, потому что чаще всего пишет с опечатками. Кается. Проклинает заедающий экран телефона, но Джисон знает, что тот ему благодарен. Как минимум до конца недели они всё ещё ходят по району и бьются друг об друга локтями. А в пятницу вечером Джисон пропадает в лапшичной, там снова все его друзья: немного нервный Хёнджин, пыхтящий табаком Такуми и чем-то снова провинившийся Чонин. И снова тема та же, на неё даже Ёнбок смотрит скептически, потому что всё ещё уверен в смертности Минхо. Такуми настаивает. Хёнджин матерится, но по итогу поддакивает. Джисон вообще-то этому рад, потому что ни он, ни кто-либо другой за всю неделю к Минхо так и не подошёл. Джисон уверен, что даже не посмотрел. Минхо стал спокойнее, шёл на контакт, но каждый раз прятался при виде всех них вместе. И Джисон не до конца уверен, что тот согласится на эту дурацкую авантюру. Потому что Джисон не до конца уверен в благоразумности собственных друзей. — А ты чего вообще так топишь за эту хуйню? — Джисон толкает Хёнджина в грудь. Тот шипит, растягиваясь на жёстком диване. — Ты им неделю назад в туалете пол вытирал. — А ты стоял и смотрел, но какого-то хуя строишь из себя мецената. Я хотя бы сразу свою сущность показал, добродетель хренов, — Хёнджин толкает в ответ. Наверное, Джисон, правда, никого давно не бил, потому что комок горечи накапливается в его груди. Под раздачу хочет попасть Хёнджин, в него даже целится сжатый кулак, пока Такуми не бросает в них двоих бычком. — Не видел я вашего урода, но как-то плевать. Если ты, — Такуми кивает на Хёнджина, — так хреново к нему относишься, то Джисон прав. Ему нехер здесь делать. Сам найду и посмотрю на него. Зверушка. Джисон натурально злится. Минхо для них экспонат. Интересный кадр, который хочется расчленить и посмотреть, белая ли у него кровь. Джисон уже увидел — не белая. Но почему-то уверен, что сердце стеклянное. — Нахуй он мне сдался, — Хёнджин встаёт с дивана и хватает с деревянного столика помятую пачку «Seven Stars». — О, так поэтому Сынмина нет уже несколько дней в школе, — Чонин скалится. Тасует карты и получает пинок по рёбрам. — Отрываешься на другом. — Завались, мелкий, пока я об тебя все сигареты не потушил, — и Хёнджин выходит. Хлопает дверью. Такуми снова закуривает. Джисону уже нечем дышать. От злости. От негодования. От обиды. От собственного лицемерия. Джисон понимает Хёнджина. Хёнджин честен и открыт. Хёнджин хищник по своей натуре. А Джисон волк в овечьей шкуре, которая конкретно начинает уже давить в диафрагме. Такуми никак не помогает, когда падает на пол возле его ног и откидывает голову на поверхность дивана. Розовые волосы облаком расплываются на жирном пятне. — Поговори с Хёнджином. Он нервный всю неделю. — А чё я? — Бля, Джи, вы же с ним уже несколько лет вместе. А ты всю эту неделю почти с ним не общался. Так друзья не поступают. Мы думали, что у тебя девчонка появилась, но, по тебе не скажешь, — Такуми выпускает дым в потолок. Неужели, Джисон настолько очевидный? Ёнбок перекидывает нож из ладони в ладонь, согласно мычит. Чонин не имеет права что-то предъявлять, но тяжело вздыхает. Прекрасно. Теперь Джисон из них самый плохой. — Да, блять. За Хёнджином далеко идти не надо. Он сидит через дорогу на бордюре с банкой дешёвого пива. Они вечно крадут их с холодильника лапшичной, записывая на счёт Такуми. Хёнджин медленно курит, опустив взгляд в асфальт. Они с Джисоном два беспризорника. Две дворовые собаки, которые поняли: грызть друг другу глотки нет смысла. Грызть их надо другим. Их желания всегда наслаивались друг на друга. И они всегда знали: что бы ни случилось, другой подставит своё сердце за другого. Но за последние два года всё начало меняться. Хёнджин стал агрессивнее. Джисон устал кряхтеть от боли в рёбрах. Он садится на бордюр рядом, заранее проклиная эту затею. Замёрзший снег липнет к стираным штанам, а надвигающаяся ночь целует морозом в полюса щёк. — Пачка ещё не пустая? — Джисон косится на Хёнджина. Он пинает комок снега и тянет смятую пачку парню. Молчит. — Дома опять бардак? — А тебя это волнует? Шипение из его рта змеиное. Дом для Хёнджина — больная тема. Он часто может оставаться в лапшичной. Заваливаться к кому-то в жилище через окно. Чаще всего к Ёнбоку, потому что у того частный дом и крепко спящие родаки. Джисон знает — у Хёнджина нет сердца. Но Джисон знает, что его и без этого можно легко уничтожить. Поэтому Джисон вбирает в лёгкие побольше дыма. Горло саднит от терпкости, но он заслужил. — Можешь меня ударить. Я заслужил, — Джисон честен. Он признает всегда свою вину. Хёнджин — ублюдок. Изувер. Джисон знает, с кем подружился. Джисон знает, кого называет лучшим другом. Поэтому склоняет голову, подставляя скулу. Хёнджин пялится. Скалит зубы, решает, что с Джисоном делать. Нож остался у Ёнбока. — Тебя нет удовольствия бить, — он сплёвывает Джисону под ноги и вливает в себя остаток согревшегося в ладони пива. — Не хочу домой. Джисону не надо лезть в душу, чтобы Хёнджина понять. Ему не надо Хёнджина жалеть, чтобы успокоить и поддержать. Он просто тянет ему руку, кутаясь в ворот куртки посильнее. Топчет бычок в сугроб снега и смотрит в небо. — Вчера шёл через промзону. Чонин провинился, но те отморозки от него не отстают. Они там тусуются. — Откуда знаешь, что не отстали? — Хёнджин поднимается со снега. С неба сыпется порох — это благословение. — У него синяки на шее свежие. Я его видел вылезающим с промзоны. Решил подождать, но те ублюдки ушли. Даже если Чонин карманник, это не даёт им права нападать сворой. У нас так дела не делаются, верно? Хёнджин смеётся. Хватает Джисона за плечи и тянет по пустой улице. Ночь одаривает их нежным снегопадом, который вот-вот окрасится в алый-алый цвет. — Я им глотки вырву. И улыбка Хёнджина — это всё, что надо было Джисону сегодняшней ночью.

❅❅❅

Кому: ягнёнку Я у тебя во дворе. Выйдешь? Джисон садится на тощую скамейку и чешет бровь. На ней застыла кровь, линией скатившись к губе. Он наблюдает за ползущими по сугробам кошками, пока на районе стоит гробовая тишина. Подъездная лампочка истерично мигает под козырьком, кажется, что от мороза скоро совсем лопнет и светом растечётся по снегу. Джисон включает и выключает телефон, будто это ему как-то поможет получить поскорее ответ. У него всё тело ломит, но с Хёнджином они здорово повеселились. Два сломанных чужих ребра, приятное тепло на костяшках, чей-то нос у собственного паха и одна ножевая, правда, на самом Джисоне. Скула немного всё ещё щиплет, обработка снегом не была самой удачной затеей. Хёнджин, разморенный дракой, пополз всё же домой, а Джисон… А Джисон — придурок, которому всё ещё как-то надо уговорить Минхо завтра пойти с ним в зоопарк, умолчав, что зверушкой будет он. Телефон гудит. Джисон это не сразу понимает, потому что вибрация не отдаёт в замёрзшие ладони. Ягнёнок: Поздно. Джисон переводит взгляд на время. Закусывает губу. Первый час ночи. Вы: Ну, пожалуйста? Не помогает, Минхо что-то долгое печатает, но выплёвывает лишь: Ягнёнок: Иди спать. Джисон вскидывает голову, лицом устремляется в гематому на небе. Снег всё ещё медленно порохом ложится на старые следы. Думает, за что ему это всё. Наверное, правда бы стоило уйти домой, не беспокоить сон и так нервной матери, прийти надо было пораньше, чтобы не рассказывать всё отцу. Но Минхо живёт далеко от его собственного дома. Уходить ни с чем Джисону не хочется, поэтому он нервно стучит отросшими ногтями по дисплею. Вы: Пять минут? Просто вынеси мне перекись, если есть. Пожалуйста? Навряд ли Джисон задавит Минхо жалостью. Минхо никогда не ведёт бровью на ссадины Джисона, не лезет с расспросами в душу, кто начал драться первый, будто давно уже знает подноготную Сноу-Риджа. Это пугает: маленький ангел меняется с каждым днём. Джисон ещё не до конца понял, как именно. Снова вибрация. Джисон стонет, сжимая пальцами корпус телефона. Ягнёнок: Тем более уходи. Вот и помогай людям. Джисон всё равно сидит. Махровые штаны не спасают от холода. Тощей задницей Джисон чувствует единственные две балки скамейки. Неужели, Минхо его правда вот так бросит? Потому что боится? Или потому что плевать? Ветер шуршит под пакетом у урны. Прячется. Джисон снова заходит в диалоговое окно. Буквы препарирует трещина экрана, Минхо уже нет несколько минут в сети. Джисон от нечего делать начинает что-то бурчать под нос. Английские слова складываются непроизвольно, с оттяжкой и хрипотцой. Он настукивает ритм по хрустящему снегу, наблюдая, как секунды перематываются в минуты. Горло саднит морозом. Пальцы краснеют от холода, но он всё равно держит телефон в руке, будто тот сам по себе может согреть. — Tell me your secrets and ask me your questions, — Джисон качает головой, перебирая фразы в голове. — Oh, let's go back to the start. Он на припеве тянет ноту, пока голос не срывается, и отпускает большой палец с экрана. Сообщение улетает. Минхо всё так в сеть не возвращается. Джисон решается вставать, когда проходит ещё несколько бездумных минут, но подъездная дверь скрипит, тяжестью отлипая от порога. Перед Джисоном появляются два прозрачных глаза. Минхо выглядит помятым и ужасно сонным, он толкает Джисона в грудь, всучивая перекись и термокружку. Пахнет лимонным чаем. Джисон улыбается, пытаясь утянуть Минхо на себя за ладонь. Он весь тёплый после квартиры не может сопротивляться, поэтому они оба переваливаются за скамейку и падают в сугроб снега. — Идиот, — Минхо качает головой, пытаясь оторвать себя от тела Джисона. Он смотрит сверху вниз на надрез на скуле, поплывшую бровь и мутный взгляд. Бутылёк с перекисью валяется возле головы парня, кружка немного утонула в снегу, а Джисон держит Минхо за бёдра, когда тот отлипает. Наверное, упади Минхо в сугроб сам — его бы и не нашли. — Отпусти, придурок. — Не-а, тепло. Джисон улыбается и получает кулаком в плечо. Минхо бьёт всегда в шутку, едва ли можно почувствовать силу его удара. Поэтому Джисон только громче смеётся, елозя затылком по заледеневшему снегу. Минхо сдаётся. Выливает на скулу перекись, заставая Джисона врасплох. Немного жестокости, и Минхо стоит на своих твёрдых. Он сжимает ладони в карманах белой куртки и бросает на притихшего Джисона влажный взгляд. — Теперь сваливай. Я хочу спать. Ноябрь плавно перетекает к своему логическому завершению: медленно покрывает дороги белой пылью, всё чаще затягивается гематомными тучами и реже показывает лучи солнца. Минхо смотрит на сырную дольку луны, которая мигает за облаками, и думает, что Хан Джисон — полный придурок. Придурок, которого в эту ночь почему-то приятно видеть возле своего дома. Джисон кряхтит, поднимается на ноги. Он весь облеплен мокрым снегом. Похож на снеговую бабу. Только из какого-то ужастика, потому что кровь осталась даже на воротнике куртки. — Что ты пел в голосовом? — Минхо шепчет, его голос проскальзывает в тот же мусорный пакет, в котором гуляет ветер. Джисон отряхивает колени и включает садящийся телефон. — The Scientist. Понравилось? — Джисон тянет улыбку вверх, укладывая руку на плечо Минхо. Тот фыркает, пыжится, руку сбрасывает. — Нет. Да. Но Джисон песню включает. Динамик фонит, кажется, туда забились крошки лапшичной. Некоторые строчки на секунды подвисают, и Джисон тянет их вместе. Рёбра всё ещё ломит, скула печёт под воздействием спирта, пальцы на руках скручивает от холода, но Джисон садится на скамейку, смотрит на бледное лицо Минхо и его пуховые волосы, и становится чуточку легче дышать. Поэтому на припеве, когда Минхо прикрывает глаза, сопя под нос, Джисон выпаливает: — Пошли завтра со мной в одно место, я познакомлю тебя с друзьями. Минхо распахивает веки. Его ресницы дрожат, кадык дёргается. Зрачки — кровавые блюдца. — Ты прикалываешься? — Нет. Ты Хёнджина не бойся. Он тебя не тронет, — Джисон опускает голову. Не тронет, ведь? Хёнджину Минхо не нравится и не понравится никогда, но Джисон смог сделать так, чтобы к Минхо больше не липли. Джисон хочет узнать сам — есть ли у этого ангела крылья. И где он их прячет. — Они… Ладно, они придурки ненормальные. Но почему нет? — Потому что они меня избивали всю первую неделю? Я, может, и слабый, но гордость имею. Джисон и не сомневается. Джисон это видит. Минхо не строптивый, Минхо просто с какими-то своими тараканами, выедающими ему мозг. У Минхо сердце — осколок льдинки. А у Джисона бездействие и осколочные слова. — Я тебя не дам в обиду. Ты видел Ёнбока, такой… С чёрными волосами. Он же тебя не трогал тогда в туалете. Других там не будет. Они не наши друзья, это просто… Подлизы Хёнджина. Минхо качает головой. — Уйдём сразу, если что-то начнётся, — Джисон ловит ладонь Минхо. Он не понимает, почему так уговаривает на эту встречу. Он мог бы сказать ребятам, что Минхо их боится, что Минхо обижен, что они ему все противны — все бы забили. На Минхо по итогу внимания никто бы не обращал. Даже фриковатых со временем надоедает доставать. Джисон знает: бьют или до смерти, или до первой неудачи. С покладистыми скучно. — Уйдём? — Минхо вырывает ладонь. По улице всё ещё бегает мелодия песни. Хрипловатое дыхание, перебои гитарных струн. Минхо улавливает знакомые английские слова, невольно расслабляется. У Джисон всё же есть вкус, который просачивается в вены. — Да, я уйду с тобой. И Минхо кивает. Нимб над его головой едва ли блестит, когда он продолжает качать макушкой в такт песни. И Джисон улыбается, благодарно выдыхая. Они не сидят долго, но Минхо надевает на окоченевшие пальцы Джисона свои перчатки, всовывает бутылёк с перекисью и пару витков бинта. Что-то говорит на прощание и оставляет за собой только звук скрипящей двери. Джисон ещё пару минут сидит на скамейке. Смотрит на выползающую луну и давно остановившийся снег. Он ступает на новый, чистый сугроб. Вместо следа — кровавый ошмёток сердца. Вот только своего или чужого — не разобрать.

❅❅❅

Минхо редко боялся, потому что знал — страх соблазняет. Он всегда это отчаянно скрывал во взгляде бездушности, который он оттачивал каждый вечер перед зеркалом, который он тренировал, глядя на отражающую поверхность подсвечников у алтаря. Минхо знал — грешники не должны бояться, в аду за это сожрут. Но ему каждый раз было ужасно страшно. Страшно, когда он переступал порог новой церкви. Страшно, когда чувствовал возле себя власть Святого отца. И, наконец, ему было страшно, когда на холодном кафеле маленькой церквушки оставался лишь он: порочный, разбитый, неправильный, и чужой взгляд, обещающий вознесение и прощение. Минхо не верил. И не веровал. Потому каждый раз, приходя из церкви, он сдирал кожу на плечах. Там, где часом ранее покоились шершавые руки праведника. Минхо сжимал веки, на сетчатке глаза остаточным светом мазали огни лампад, и Минхо хотел их вырвать, чтобы больше не видеть изогнутые губы и лицо Христа. Никогда его не прощающее. Поэтому Минхо растворился в бесчисленных звонках того, кто видел в нём больше, чем просто уродца. Потому что Минхо было страшно, что этот взгляд, понимающий и принимающий, был лишь иллюзией и наказанием за ненависть, которую он вынашивал годами: к матери, отцу, церкви и самому себе. Джисон был изувером, а таких по правилу карал Божий гнев. И нутро Минхо к нему тянулось, потому что он видел — только в больной привязанности можно обрести покой. Джисон пытался выловить его в школе. Всю неделю ходил тенью по пятам, но стоило руке потянуться, как Минхо испарялся. Это было проще простого — держать дистанцию. Минхо, в страхе снова быть избитым, держался около матери, ходил в церковь, стараясь там не задерживаться, посещал исправно больницу, где ему прописывали дешёвые лекарства и говорили остерегаться сильного мороза. Ведь на Минхо как ни посмотри, он был осколком самой зимы, наверное, самым похожим на ребёнка Сноу-Риджа, но не принятый им. Минхо за всю эту долгую, впервые тихую и одинокую неделю, смог понять, как существует этот город. Он был взращен на насилии и жестокости. Он был переломанным хребтом, где вместо разломов позвонка торчали горы, а остерегаться стоило не свор собак, а людей. Самым приятным местом был Солнечный — центральная площадь, вымеренные под линейку лавки. Там часто играла живая музыка и редко кто-то ругался. Но стоило Минхо зайти за угол, посмотреть в сторону промзоны или обшарпанных стен панелек, как в глаза бросались грязные надписи, выбитые окна, изорванные тела от шприцов и местных хулиганов. Самое страшное — дом Джисона был именно там, где клоакой скапливалась вся грязь. И Минхо знал, сколько бы в Джисоне ни было добра, в один момент оно иссякнет, потому что в Минхо это светлое чувство давно убили. Держать дистанцию было просто, вплоть до конца недели, пока Минхо, не расслабившийся после изнурительных занятий, не дал слабину. Джисон давил. Наверное, он по-другому не мог. На лице красовались сошедшие следы чужой любви. Минхо знал — в Джисоне от этого обожания ничего живого нет. Джисон может ударить, Джисон может бросить. Джисон может лгать, как это делал всю жизнь Минхо. Минхо научили, что его тело — сосуд, испорченный, опороченный природой. Минхо пытались исправить, Минхо тащили по врачам, но те лишь пожимали плечами. Давали наставления. Ругали мать за халатность и грозили лейкемией. Поэтому она ушла в веру, ломая собственного сына, чтобы показать: перед Богом надо просить прощения. Но не знала, что Богом она больше его опорочила. Поэтому Минхо долго не мог прийти в себя, когда Джисон всунул ему телефон. Он не смеялся, говорил вполне серьёзно, вбивал свои контакты в телефонную книжку, показал, как пользоваться одним единственным мессенджером и попросил больше не исчезать. Вообще-то Минхо очень легко заставить бояться. Стоит коснуться его сердца, переломанных от рвотных позывов в каждое воскресенье рёбер, как он рассыпается. Джисон часто называет его ангелом, пытается увидеть за спиной крылья, но всё, что остаётся Минхо, — блестеть своими красными глазами, показывая — он бездушен. Поэтому он долго недоумевает. Он не может спать после очередной ссоры с матерью. — В это воскресенье ты снова идёшь на службу. Вечером, Минхо. Святой Отец сказал, что службы идут тебе на пользу, — она всегда говорила это с таким жалким видом, что Минхо хотелось или расплакаться, или убить её. Всадить нож в сердце и дать понять, что каждый раз он чувствует, стоя на коленях перед алтарём и отдавая своё тело в чужие, ненавистные руки. Он хочет сказать: «Мама, мамочка…». Но он только рычит, скалится, говорит снова «нет», зная, что его не будут слушать. Он хочет затоптать ногами, как капризный ребёнок, но знает — это не пройдёт. Ребёнка в нём убили с самого детства, назвав впервые уродом. И каждый раз чувствует это — жжение на щеке. У мамы обвитые медицинским серебром пальцы и ненависть, которую она пытается отмыть в молитвах. — Ты пойдешь. Или церковь придёт к тебе. Наверное, семнадцатилетнему Минхо пора научиться давать отпор. Научиться вставать с колен, научиться держать голову прямо и гордо, когда с него каждое воскресенье снимают рубаху, когда заставляют прогнуться, когда просят молчать или молить о прощении. Наверное, этому Минхо пора научиться — убегать, когда есть такая возможность. Но он не знает, что будет, если он убежит. Ему всё ещё страшно. И с этим страхом, таким перманентным и всепоглощающим, он живёт всю осознанную жизнь. Поэтому ему не остаётся ничего другого, как склонить голову и прошептать такое жалкое:

«Извини, мама».

Он уходит в комнату, такую же пустую и бездушную, как его оболочка. В комнате-гробу белые стены, под потолком висит крест, как напоминание — это не Бог с ним, а он с Богом. Минхо снова садится на широкий подоконник, подминая под себя острые колени. Ему ужасно холодно, когда он открывает форточку, а влажные снежинки медленно осыпаются на его щёки. Ему противопоказано так просто подставлять свою шею на растление смерти, но каждый раз он это делает — срывает с себя своё существо. В боли, наверное, есть прощение. Не в Боге. Не в слезах матери. В боли, всепоглощающей, доходящей до костей. Наверное, поэтому он никогда не может дать отпор. Наверное, поэтому его каждый раз залечивают чужие руки. Это и есть ответ на вопрос, почему каждый вечер он встаёт под горячие струи душа, чувствуя, как кипяток оставляет свои поцелуи на бледных плечах. Он жаждет, чтобы к нему пришла та страшная, забирающая жизнь болезнь, чтобы его бледные щёки от горячего пара и чужих ударов стали пунцовее. Наверное, именно поэтому он никогда не может сбежать из церкви и чужих рук, которые всегда берут своё, оставляя на нём метки. Минхо — маленькое ничтожество. Но он никогда не хотел умереть. Наверное, он просто жаждет быть хотя когда-нибудь спасённым. Ночь наползает быстро, вместе с ней и тоска. Минхо всё ещё сидит на подоконнике в своей клетчатой пижаме, жмёт ноги к груди и клюёт носом. Телефон под пятками вибрирует едва заметно, звук приходящих уведомлений глушится под ощущением нарастающего холода. Но Минхо сдаётся, слепит глаза голубым светом экрана и смотрит на всплывающие уведомления: «Хан». Минхо Джисона не понимает. Зачем ему сдался он: весь такой из себя неправильный, криво сшитый. У Джисона друзья — другая лига. Опасная. Немного жестокая, покусанная вечной зимой Сноу-Риджа и обласканная дворовыми псами. Минхо, приехавший из жарких Штатов, никак не вписывается. Он вообще мало что понимает в структуре этого города, лишь одно — жестокость и в Африке жестокость. Джисон просит спуститься. На дворе ночь, целующий голое тело мороз. У Минхо нет ни сил, ни желания. Злить маму не хочется, она пьёт снотворное через раз, и не знаешь, когда держит ухо востро. Джисон оказывается побитым, буквами молит о помощи, но Минхо это не нужно. Ему не нужны неприятности, он вообще рассчитывал дожить до выпуска спокойно и исчезнуть. Но из раза в раз происходит что-то новое, бьющее сильнее под дых. А потом через несколько минут прилетает аудиозапись. Голосовое. Минхо на него нерешительно нажимает, через динамики льётся хрип и шум улицы. У Джисона голос прокуренный вусмерть, Джисон срывается на нотах, но Минхо видит и слышит — это лучше, чем церковный хор по воскресеньям. Это ласкает лучше, чем звуки органа. Хрипловатое сдавленное дыхание, шипение через раз и попытки настучать ритм. Минхо переслушивает эти строчки из раза в раз, собирая в охапку бинты и перекись, выливает в термос недавно заваренный чай, натягивает на себя пуховик, жёлтый, слегка испачканный подсохшей кровью жёлтый шарф. Он выбегает в мороз и заваливается на Джисона. Выглядят как два придурка. Минхо валяется на его груди, стараясь не дышать. Но не выходит, грудную клетку сдавливает, потому что Джисон смотрит. Слегка поломано, разбито, но восхищённо. И Минхо тоже разбивается, когда пытается отлепить себя от чужого тела, но чувствует на оголённом участке шеи горячее дыхание и мазок холодных пальцев. В ту ночь что-то разбилось. Едва ли понятное глупому разуму Минхо. И это не была песня, которую Джисон включил для него, и не был его голос, а понимание — его хотят где-то видеть. И его хотят защищать. Минхо не верит Джисону до самого вечера субботы, когда его тянут за руку к Солнечному. Там в переулке запряталась лапшичная. В ней пахнет пластиком и дешёвым табаком. Он ему не верит, когда они спускаются в служебное помещение, и даже те успокаивающие слова на него давят. — Уйдем сразу, если что-то начнётся. — Уйдём? — Да, я уйду с тобой. Минхо хватается за это отчаянное «с тобой», как за последний шанс дать почувствовать себя нормальным, но когда он заваливается в узкое, дымное помещение, он не уверен, что всё будет нормально. Но его руку всё ещё держат. А старенький нож в чужих руках так и блестит.