Сноу-Ридж: мальчик-ягнёнок, сон об Исааке, 15:00

Вещь. Коричневый цвет вещи. Чей контур стерт. Сумерки. Больше нет ничего. Натюрморт. Смерть придет и найдет тело, чья гладь визит смерти, точно приход женщины, отразит. Это абсурд, вранье: череп, скелет, коса. «Смерть придет, у нее будут твои глаза».

❅❅❅

У детей глаза Сноу-Риджа. Они смотрят как-то всё время вбок, стараясь понять, что именно перед ними. Они кусают за голени, утягивают когтями по режущему щёки снегу. У детей кости — звенящие чётки, а голова набита стекловатой. В их мировоззрении жёсткость — как акт любви, а нежность — как часть жестокости. Минхо не стоит труда понять, когда нужно опустить взгляд в пол, сжать пальцы на джинсах, а губы держать закрытыми, чтобы не увидели целые зубы и розовый язык. Минхо этому с детства учили: быть покладистым, отбивать колени о холодный пол, стучать лбом до крови и просить-молить-просить. Поэтому, когда Джисон затаскивает его почти на центр тесной комнатушки, Минхо теряется. Он жмётся спиной к чужой, юношеской груди и пытается понять, что именно ему делать. Розоволосый парень склоняет голову на бок, щурится. Его большие японские глаза выдают в нём фальшивость, с которой он всё время живёт. Минхо кажется, что именно ему в ответ можно улыбнуться, поэтому он неаккуратно дёргает уголками губ и видит блеск ножа. — Боже, я будто в зоопарке, — Хёнджин ожидаемо фыркает, расползаясь на диване сильнее. Он похож на лужу крови. Под бровью гематома, на скуле нет куска кожи. Теперь Минхо понимает, откуда вся нечисть на Джисоне. Осталось понять: это они друг друга или кого-то. — Тц, — Джисон одёргивает Хёнджина и укладывает подбородок на плечо Минхо. Дутая куртка скрипит. Сердце Минхо тоже. Разваливается. Медленно исчезает. — Такуми, знакомься — Ли Минхо, — Джисон кивает на розоволосого парня. Щеку Минхо обдаёт табаком и горячим дыханием. Некий Такуми щурится и начинает смеяться, что-то при этом бубня себе под нос. — Минхо, остальных ты видел, — Джисон встаёт плечом к плечу и начинает тыкать покрасневшим пальцем. — Черноволосенький, агрессивный, маньячный, психованный. Ли Ёнбок. Ёнбок машет пальцами, в ладонь перебрасывает раскладной нож и с пальцев начинает сочиться алая жидкость. — Мда, — Джисон промаргивается. — Ян Чонин. Проверяй свои карманы и не оставляй их открытыми, у него очень ловкие пальцы. — И не только, — Чонин дёргает бровями и получает за это по затылку от Такуми. — То, что ты бегаешь за какой-то девчонкой, не отменяет того факта, что ты ещё мелкий, — Такуми закуривает и говорит сквозь дым. Минхо кажется, что он скоро здесь умрёт. И это будет самая страшная смерть. И нелепая по совместительству. — Да, Чонин младшенький. Сколько тебе, тринадцать? — Пятнадцать, — он замахивается на Джисона, но получает уже пинок от Ёнбока. — А ну и… Хван Хёнджин, — Минхо переводит взгляд на долговязого парня, перебирающего ниточки бинта на запястье. Рёбра всё ещё тихо ноют. Колени всё ещё разукрашены галактикой. А Хван Хёнджин широко улыбается, по-лисьи щурится и мелко хмыкает. Минхо слишком очевиден в своей ненависти и страхе. И оно как некстати сплетается друг с другом и не даёт нормально вздохнуть. — Скажешь что-то, уродец? — Хёнджин поднимает спину, облокачиваясь локтями о колени. Он выжидает. Точит клыки. Заставляет пыжиться. Минхо даёт ему это, глупо бегая глазами по ребятам. Останавливается на Такуми. Отходит на шаг назад от Джисона. — Было приятно познакомиться. Я ухожу. И разворачивается. Ему здесь нечего делать. Он не ребёнок Сноу-Риджа. И вместо крови по его венам течёт молоко. Ребята смотрят на него зверовато и оскаленно. А осколочное сердце, пропитанное какой-то надеждой на что-то хорошее, всё быстрее трескается. Минхо не знает, где ему место. Куда бы он ни приходил, он сталкивался с животным страхом быть убитым. По правилам на таких, как он, объявляют охоту. И Минхо не счесть, сколько раз он сдирал свои колени в кровь, чтобы спастись, но не до конца быть спасённым. Иногда казалось, что даже в дикой природе ему не выжить: зубоскалое солнце разрушало его тело каждый день, а сильные морозы убивали в нём что-то остаточно тёплое, похожее на любовь, умение дружить и социализироваться. И сейчас он не верит: ни Джисону, ни милостивому взгляду Такуми. Он, бросив сигарету в кружку из-под кофе, двигается в его сторону. И Минхо хочется спрятаться, хочется уйти — Джисон же обещал — уйти. Он вместо этого Джисон дёргает его за запястье, и Минхо утыкается носом в его спину. — Хватит его пугать, окей? Он мой друг тоже, поэтому или вы его принимаете, или я сейчас ухожу, — Джисон хрипит на последних словах. Наверное, ему это тяжело даётся — защищать. Он, наверное, делает это впервые, и у Минхо от этого ещё сильнее щемит под рёбрами. — Променяешь нашу многолетнюю дружбу на этого… — Хёнджин вскакивает с дивана и тычет пальцем в сторону Минхо. — Минхо. У него есть имя, Хёнджин, — Джисон прикрывает глаза, его ресницы целуют розоватые щёки. И Минхо сейчас кажется, что это самое красивое, что он видел за свою крохотную и жалкую жизнь. Джисон не похож на вылизанные, пугающие иконы в церкви. Он скорее маленький чертёнок, фотографии которого показывают, чтобы запугать. — И нет, не поменяю. Просто… Хватит, ладно? Он не выбирал, каким родиться. Джисон сжимает ладонь Минхо за спиной сильнее. И Минхо, наверное, его за всё прощает. Он не может по-другому, даже если все слова милости звучат как очередное оскорбление. Он с унижением на «ты». И с жестокостью с детства в дёсны целуется, но до этого момента его ещё никто не защищал. И, наверное, Минхо должно было быть стыдно за то греховное чувство, которое растёт в его груди при этом. Наверное, Минхо придётся зачитать в это воскресенье на две молитвы больше и позволить святому отцу зайти дальше, но это будет в воскресенье, а сейчас он грешен в своей слабости. И позволяет себе быть защищённым. Когда Хёнджин уже хочет что-то возразить, на его плечо падает тяжелая ладонь Такуми. Его улыбка лжива, но он улыбается и тихо говорит: — Джисон прав. Успокойся, иди покури, — Хёнджин фыркает, отталкивая руку Такуми. Он проходит мимо Джисона, задевая того плечом, от чего Минхо тоже дёргается. И на Хёнджина он не смотрит, знает — не нужно, будет только хуже. Ловит один единственный смешок над ухом и слышит скрип входной двери. Такуми в этот момент подходит к Джисону. — Ну так, остаётесь? Минхо, — он заглядывает за плечо Джисона и ловит дрожащие зрачки. — Всё в порядке, Хёнджин перебесится. Друзьями вы не станете, но раз ты друг Джисона, тебя больше никто трогать не будет. А если будет, мы его пустим на корм бродячим собакам. М? И Минхо Такуми почему-то верит, кивает, смущённо дёргает уголками губ и чувствует на тыльной стороне ладони мягкое поглаживание. Джисон тоже расслабляется, его плечи медленно опускаются, и дышит он теперь не так отрывисто. — Спасибо, — Минхо шелестит губами. Смотрит на Такуми, но адресует благодарность Джисону, сжимая его мягкую, вспотевшую ладонь своей. И там, наверное, должен был остаться ожог, потому что Минхо очень холодно. Минхо не сразу осознает, когда расслабляется и впитывается в диван всем телом. Происходит ли это тогда, когда Джисон садится рядом, подминая тело Минхо рядом с собой, как подушку, или тогда, когда все начинают о чём-то болтать, выплёвывая жуткие, весёлые и кровавые истории изо рта. Минхо тает прямо на пожёванном диване, думая, что за последние несколько лет это один из самых спокойных вечеров. Те, кто ещё вчера грыз ему глотку и лакомился свежей кровью, обласкивали его взглядом. Такуми был самым настойчивым, он лип с вопросами: — А что будет, если волосы покрасить? — А там, внизу, они тоже белые? — А почему линзы не носишь? — Почему в моделлинг не пошел? — Почему… И очень много раз «почему». У Минхо пухла голова, его взгляд был замыленным теперь не только из-за плохого зрения, но и банки пива, которую в него незаметно влили. Он краснел, смущался, смеялся и злился, но ни одно из этих чувств не было выдавленным или неискренним. Джисон рядом тоже медленно теплел, даже пришедший с мороза Хёнджин никого не смущал, пусть он хмуро крутил нож Ёнбока и кидал тяжёлые взгляды на Минхо, прилипшего затылком к плечу Джисона. А сам Джисон тоже хмелел. Он в отличие от Минхо вскрывал банки «Хайт» одну за другой и вливал в свой пустой желудок. Джисон оказался тактильным, жадным на прикосновения, которые заставляли Минхо напрягаться. Вокруг были парни, а Джисон то ткнётся в шею носом, то за щеку цапнет, то сожмёт ладонью бедро. Но Минхо расслабился, когда понял, что всем вообще наплевать. Игрался с чужими пальцами, откидывался спиной на грудь, переплетал ладони в районе солнечного сплетения. Минхо было хорошо и тепло — его давно так никто не касался. Без пошлости, без намерения обидеть, просто как факт: Минхо живой, и с ним приятно находиться рядом. Из теплоты чужих рук Минхо вытащил Ёнбок. Своей резкостью и грубоватостью. Лезвие ножа у него было уже как часть руки. — Минхо, ты же верующий? У самого Ёнбока был ощутимый акцент: английский или другой, Минхо плохо разбирал, но от этого его слова были более острыми, вытесанными камнем и старанием. — Я тебя видел в местной церкви. Меня мать туда тянет каждое воскресенье, не всегда могу слинять, но по большей части… — он задумчиво крутит лезвием у виска и смотрит впритык. Минхо кажется, что ему вскрывают черепушку. И это не далеко от правды, потому что теперь все молчат и чего-то ждут. Минхо отлипает от Джисона. Пыжится. Опускает глаза. Верующий ли он? Только в Дьявола. — Ненавижу церковь. Всё, что с ней связано, — он проговаривает низко, сжимая ладони в кулаки на бедрах. Он не лжёт. Почему-то думает, что его здесь поймут. К нему подскакивает Ёнбок. В его глазах что-то вспыхивает, когда он хватает холодными ладонями Минхо за щёки и сжимает их. Быстро лепечет: — Как сильно? Готов ли ты расчленить Святого отца и отдать его на корм собакам? Готов ли ты спалить церковь к чертям и станцевать на полотне Святой Девы Марии? — Ёнбок почти лает ему в лицо, когда его пытаются оттянуть. — Готов ли?.. — Хватит, — Такуми сжимает плечо Ёнбока, но не может его оттащить. И Минхо растерянно дышит. — Готов. Потому что впервые в его глазах смогли прочитать всю ту ненависть, которую он с собой носит. И с этой ненавистью он будет похоронен. И навсегда останется грешным.

❅❅❅

Он здесь не хотел находиться, и уж точно не с такими помыслами. Минхо в принципе не хотел так часто мелькать белой вороной перед людьми, показывать себя с этой отвратительной, лживой и ужасной стороны, на которой чаще всего была натянута улыбка и припрятаны дрожащие зрачки. Но он ступает за порог небольшой школьной библиотеки, извиняется перед мудростью гениев и чихает, перебегая между стеллажами. Он не до конца понимает, что ищет, только пытается выкорчевать с сетчатки образ парня, который ему прибили туда грубой силой. Хёнджин был неумолим. Он подловил Минхо между районами, когда слегка пьяный Джисон от него отлип и скрылся в небольшом снегопаде. И Минхо ничего не оставалось, кроме как смириться с очередной насмешкой, но неожиданной серьёзностью в лице Хёнджина, когда он прижал его к кирпичной кладке. Наверное, Минхо делал всю жизнь что-то не так: не так смотрел, не так дышал, не так думал. Потому что чаще всего на его пути попадались такие, как Хван: алчные, эгоистичные и жестокие. В тот вечер вся теплота разговоров и новых знакомств испарилась, стоило только на шее Минхо вновь сжаться холодным пальцам. Но Хёнджин отступил, похлопал как-то благословенно по плечам, пробурчал что-то под нос и ткнул фотографией Минхо в лицо. Его горячее дыхание опалило ухо. Минхо уверен — там остался ожог, потому что, идя по залу библиотеки и вглядываясь в незнакомые лица, он чешет мочку. Там всё ещё ужасно жжёт. Жжется грубость Хёнджиновых слов: — Познакомься с ним. И делай, что я скажу. Минхо нахмурился. — Мне то что? — Отстану от тебя. Ради Джисона. Ты ему нравишься. Зачем заставлять его нервничать? М, малыш? Минхо кашляет. В горле першит пыль и это дурацкое обращение, которое вырвалось из гнилого рта Хёнджина. И, возможно, в Минхо могло бы быть больше силы воли, но вместо этого он выбрал снова смирение. И снова не ради себя. На себя Минхо уже давно забил. И забыл себя, кажется, никогда полноценно не узнавая. Он плетётся между полок, пробегая взглядом по корешкам книг: он никогда не любил читать. Минхо кажется, что он вообще никогда ничего не любил. Он медленно плетётся обратно, не найдя того, кто ему нужен. С просьбы Хёнджина прошло несколько дней, но Минхо так и не смог выловить никакого Ким Сынмина. И он уже не уверен, что такой в этом мире существует. Скорее только как очередная насмешка или ложь. Библиотека почти выплёвывает его из своей пасти. Минхо спотыкается на пересечении двух миров и заваливается на чьё-то тело. На кафель валятся бумаги, с грохотом в корешке ломается книга, а над ухом проносится раздражённое шипение. Минхо тоже не в восторге: он еле как отдирает себя от холода плитки, в глазах пляшет пустота. Но краем глаза он замечает парня, возящего по полу руками. Минхо сглатывает, поднимаясь с корточек и подбирает чужие, улетевшие очки. — Вот, — он суёт их почти под нос незнакомцу. Тот резко за них хватается, вздёргивая голову — его маленькие зрачки дрожат и бегают по лицу Минхо. И тот раскрывает рот, выбрасывая из себя странные звуки. — Так ты Ким Сынмин. На лице парня лёгкая помятость и удивление. Он быстро приводит себя в порядок, стряхивая с колен пыль и подбирая разлетевшиеся листы. — Эм, — Сынмин топчется на месте. — Спасибо, но мы не знакомы. Минхо краснеет, опускает голову. Импровизировать получается плохо, поэтому он цепляется взглядом за книгу: — Книга подписана на обороте, — там, правда, тонким почерком выведено два слова. Рассмотреть их было бы нереально, но Минхо сжимает губы в тонкую полоску и старается не думать о своей тупости. Почему-то пальцы слегка дрожат, когда в ответ он ловит только безучастный взгляд. — Ясно, — Сынмин разворачивается на пятках, устремляясь в сторону библиотечной двери. — В следующий раз смотри под ноги. Минхо вздрагивает, когда понимает, что знакомство слишком быстро закончилось и вообще не состоялось. Он путается в своих ногах, когда пытается что-то придумать: идти за Сынмином или нет. Минхо уверен: Хёнджин ничего хорошего не придумал, уверен, что любой расклад сделает или Сынмину, или ему — Минхо — больно. Но Минхо не хочет, чтобы было больно или тяжело Джисону, поэтому делает уверенный шаг вперёд, хватаясь за чужое запястье. Сынмин сурово на него зыркает, пытаясь вырвать руку. — Чего тебе? Ким Сынмин весь утончённый. Минхо бы даже сказал — тонкий. Не долговязый, как Хёнджин, а более… статный. В нём есть что-то аристократическое, когда он пускает взгляд или брови складываются домиком. В его взмахе руки есть твёрдость, граничащая с лёгкостью движения. И Минхо очень-очень жаль, если он сделает этому парню плохо: но у него нет выбора. Он давно ступил на сторону греха. — Просто. Хочу с тобой познакомиться. — Не заинтересован, — Сынмин отмахивается от Минхо, как от надоедливой мухи. Всё же вырывает запястье, пытаясь добраться до двери библиотеки. На них странно косятся другие школьники. Наверное, это выглядит диковато: зверёк Ли Минхо цепляется за парня, в котором льда больше, чем в Антарктиде. Минхо принимает ещё одну попытку, цепляясь теперь за рукав рубашки. — Позволь тогда извиниться. За то, что врезался в тебя. Я угощу тебя чем-то. Сынмин смотрит в потолок, дышит надорвано. Минхо явно ему не нравится. Минхо редко вообще кому-то нравится: его внешний вид может только отталкивать — он к этому привык, ему это давно внушили и объяснили. Поэтому его презрительные взгляды давно не смущают и не задевают, поэтому, когда Сынмин смотрит на него тоже так: Минхо это принимает. Впитывает. Знает, по-другому и не могло быть. — Извиняю. А теперь отцепись от меня, — Сынмин стряхивает с себя руку Минхо и, наконец, касается ручки двери. Он в последний раз мажет по Минхо взглядом и толкает дверь. — И больше никогда не прикасайся ко мне. И исчезает. В другом мире. Наверное, человеческом. И несмотря на то, что презрение — это часть жизни Минхо, ему обидно. И всё ещё больно.

❅❅❅

Джисон сидит на полу комнаты, растянув ноги вперёд, и перебирает на бёдрах струны старой и расстроенной этой жизнью гитары. На руках печаль и горьковатый вкус надежды, который сдирается вместе с подсохшими кровавыми корочками. В стены впивается надрывный вой струн, пока Джисон пытается понять, что за чертовщина вообще творится. Ему сложно. Совсем немного так трудновато думать, что каждый раз, приходя домой, он думает о ком-то: дошёл ли Минхо? Не свернул ли он на плохой район и не собирает ли он с асфальта свои косточки? А Минхо же ещё такой, что обычно не отвечает: тянет время до ночи, а после небрежно отписывается. У него нет привычки отвечать на звонки, поэтому Джисон даже не пытается вслушиваться в гудки, сразу заходя в диалог. Сегодня воскресенье. Минхо не отвечает ему с самого утра, даже не заходит в сеть. Джисону скучно. Хёнджин тоже не появляется в сети, а днём его нет в лапшичной. Такуми помогает отцу. Искать Ёнбока и Чонина — пропащее дело, они или мертвы, или шатаются не в этом мире. Их вообще сложно поймать: всегда озорные, и редко — настоящие люди. Поэтому Джисон с обеда до вечера прилипает к стенам комнаты, пытаясь чем-то себя занять и отогнать упаднические мысли. Он шепчет строчки песни под нос, наигрывая медленную и скрипучую мелодию. После резко садится ровнее, заходит в диалог с Минхо. Ягнёнок в воскресенье распят рядом с Христом. Джисон знает — у Минхо мама немного поехавшая. Джисон знает, что Минхо ненавидит и церковь, и её, и, наверное, всё человечество сразу вместе с Джисоном. И Джисон его понимает, идёт всё время за правым плечом и пытается понять, кто именно оторвал ангелу крылья. Диалоговое окно медленно тускнеет, пока Джисон пялится в экран телефона. А после он зажимает большим пальцем иконку голосового и начинает ласкать железки струн. Мелодия прыгает по комнате, сливаясь с сумраком надвигающейся ночи. На подоконник липнет снег, кусками оставаясь на оконном стекле. Джисон хрипит заедающие в голове строчки, пытаясь настроить ритм. — Just know that if you hide, It doesn't go away, — ползунок голосового ползет по экрану, пока голос Джисона становится. — Open-eyed, Burn the page. Джисон приваливается затылком к стене, чувствует, как по шее бегут мурашки. Кончики пальцев, ложащиеся на голые струны, как на чистые провода, мёрзнут и каменеют. Поэтому Джисон отпускает последний аккорд с тихим выдохом: — My little dark age. Голосовое летит в чат. Щелчок отправки сообщения, не изменяющийся сетевой статус, снова тускнеющий экран. Телефон выключается, Джисон убирает с колен гитару. Костяшки на руках чешутся. Опустошение. В груди разрастается тревога, снег за окном лишь усиливается, и Джисон не понимает — опустошение ли это от тишины после надрыва голосовых связок, или чего-то более глубокого. Его сердце не умеет чувствовать. Но Джисон неосознанно прижимает к груди колени, сгибаясь пополам. Острая коленка подпирает щеку. Ужасно хочется курить, и Джисон уже намеревается отодрать себя от пола, как в комнату без стука входит отец. Морозный запах режет слизистую носа. Воняет дешёвым табаком и недавно выпитым пивом. Джисон видит на его влажных волосах ещё не растаявший снег. Мужчина спокойно проходит в комнату, закрывая за собой дверь. — Стул что ли сломал? — фыркает, трёт сухие ладони друг о друга. Что-то хочет, но Джисон не может понять чего. Вроде бы, всё было хорошо. Про недавнюю драку отец узнал ещё в тот же день. Двоек Джисон не получал. Ни с кем подозрительным не шатался. Вот только отец встаёт над самой макушкой. Складывает руки у груди. Хмурится. — Новым другом обзавёлся? И почему о Минхо все говорят, как о зверьке? Маленький невинный ягнёнок и правда пушистый? Джисон не понимает, какое всем дело до его друзей и общения. Не понимает, почему всем обязательно знать, зачем Джисон с ним. Он и сам не до конца это осознает, движимый чистым интересом. — Чего? — и прикидываться глупым уже привычно. Когда все думают, что у тебя нет мозгов — проще жить. И узнаешь побольше. Ведь, бестолковый, что с дурака-Джисона взять? Его же только драться учили, а не искать причинно-следственные связи. Но Джисон всегда ищет. Старается. Скверно даже с Минхо выходит. — Да мать твоя рассказала, что ты с чудиком каким-то приходил, — отец машет ладонью, трет виски. Чудик. Прицепившееся описание к Минхо. — Минхо его зовут. Ли Минхо. Недавно приехал в город. Со мной в одном классе, — Джисон встает с пола, отряхивает колени, которые, впрочем, чистые. Джисону нервно вести такие диалоги с отцом. — Откуда он? — Не знаю. И врать Джисон умеет. К Штатам отец относится скептически. А если отец Минхо увидит, то сразу диагноз поставит. Фрик, возможно, наркоман, потому что глаза красные, а не болезнь. Или ещё похуже что-то. Голубой. Да, наверное, Минхо бы тоже подошло. Его уже кто-то когда-то пидором называл, Джисон слышал. Ему нет до этого дела. — А что Хёнджин говорит? Джисон отворачивается, закатывая глаза. Отцу нравится Хван. Хвана отец уважает, мол, он хорошо на сына влияет. И Джисон Хёнджина лучшим другом считает, но не зависит ни от него, ни от его грёбаного мнения. Поэтому пожимает плечами. Умалчивает, что Хёнджин про Минхо все слухи и пускает. Что Хёнджин — мразь последняя. Что вообще-то Джисону тоже обидно слушать о Минхо разные некрасивые вещи, ведь Минхо его друг. — Что не так, пап? — Джисон не выдерживает. Разворачивается, неправильно голос повышает, из-за чего отец хмурится. Отлипает наконец от стены и руки опускает. Отмахивается тоже, наверное, понимая, что всё это глупо по большей части. — Не хочу, чтобы в дурную компанию влез. Мне не нужны слухи, — мужчина уже выходит за дверь, но выглядывает из-за косяка. — Еще раз голос поднимешь, и зубы свои не соберешь. И не суть, что Джисон и есть плохая компания. Что Джисон отвратительный и мерзкий. Что Джисон ублюдок еще тот. Но Сноу-Ридж — это про ублюдков, а не ангелов. Поэтому зима молчит. Медленно откусывая начало декабря.

❅❅❅

У Рождества звон церковных колоколов и медленная, почти мучительная смерть. Рождество должно пахнуть ёлочными игрушками, парным молоком и имбирными пряниками. Но для Минхо Рождество всегда обжигало щёки ладаном, стекающим по пальцам воском свеч и порочностью, веру о которой ему вливали молитвами в уши. Поэтому быстро наступивший декабрь и вечные разговоры о ещё не наступившем Рождестве вводят его в медленную тоску о тех утраченных днях. Минхо не спит уже несколько дней. Прошлое воскресенье разбило ему колени и ободрало всё горло. Минхо перевязывает шею любимым жёлтым шарфом в надежде, что он вылечит. Но шарф не лечит, только посильнее сдавливает артерию, заставляя задыхаться то в режущем кашле, то в осознании, как низко с каждой неделей Минхо опускается. Единственное тёплое и хорошее, что оставило ему прошлое воскресенье, — чужой голос в личном чате. Там Джисон хрипел ноты и резал пальцы о струны. И Минхо очень жаль, что он смог отблагодарить Джисона игнором и полным своим отсутствием в школе. На теле всё ещё ноют гематомы, оставленные руками Святого Отца. Минхо верует во фразу, что если в церковь может зайти Священник, то дьявол и подавно. Минхо верит в это, потому что молится никакому не Богу, а Сатане, который каждое воскресенье перед его лицом держит его собственные крылья. Минхо знает, что вся добродетель Отца заканчивается на слезливом «нет» изо рта Минхо. Вся благоразумность остаётся за алтарём, при первой попытке Минхо сбежать. Ему всегда твердят: — Бог любит слабых! — с хрипением прямо в губы. — Отдай плоть свою, чтобы дух был чист. И Минхо отдаёт. Очищается, наверное. А потом в душе сдирает молча кожу, до кровавых подтёков, выкручивая кран с горячей водой на полную. До первых ожогов. До вознесения. Чтобы почувствовать — он больше, чем жертва. И больше, чем просто порочное тело. Минхо не спит уже несколько дней. Он настойчиво игнорирует Джисона, заперев мобильник в тумбе. Он не выходит на улицу, когда слышит чей-то бубнёж под окном. Он врёт матери, говоря, что болен. И тащит своё тело по грязным улочкам Сноу-Риджа, который заглатывает его целиком. И всё же Рождество. Минхо видит, как витрины ранее блёклых магазинов сверкают огнями. Из центра всё чаще слышна рождественская музыка. В церкви репетируют хоровые выступления и гремит орган. Минхо не помнит ни одного своего Рождества. Не помнит подарков, про которые многие говорят. Минхо помнит лишь запах больниц, вечные обследования и запрет — праздник не для него. Не для испорченного Минхо. Минхо помнит, что мама Рождество не любит. Она любит Бога и ненавидит мужа, она ненавидит своего сына и всё то, что ему нравится. Поэтому, когда Минхо узнал, что на Рождество происходит чудо, она впервые отвела его в церковь и впервые на Рождество Минхо опорочили. Возможно, именно поэтому сейчас Минхо убегает. Убегает от людей, от разговоров, подолгу сидит в душе и причиняет себе боль. Возможно, именно поэтому Минхо убегает из дома, знакомясь со Сноу-Риджем, подставляя ему блёклые щёки и не надевая шапку. В волосах путается снег. А в глазах рассыпается радость. Минхо сворачивает к гаражам. Они зубоскалятся, а из-за их корпусов разносятся стенания. Минхо прячется за промёрзшим кирпичом, боясь ступить на хрустящий снег снова. Он липнет к стене затылком, чувствуя, как волосы рвутся о лёд. Там, в паре шагов от него, кого-то убивают. По совести нужно вступиться. Но Минхо боится и прячется, пытаясь даже не дышать. Наверное, он долго бы сидел в своём укрытии, если бы не знакомый, прокуренный голос. Минхо слегка выглядывает из-за стены и видит макушку Хёнджина. В его ногах ещё два парня. Один, с откинутой головой к небу. На кровавый снег ложатся чистые снежинки, пока их тоже не окрашивает очередной удар парня. И Минхо вслушивается, пытаясь не смотреть, потому что в профиле бьющего он узнаёт тёплый голос, фальшивые ноты и разрыв струн. Хёнджин склоняется над Джисоном, яростно орудующего кулаком. — Отбивную с него решил сделать? Джисон не отвечает, даже не отмахивается. Продолжает бить чужое лицо, делая из него кашу. И Минхо не выдерживает. Джисон резко поднимает голову и ловит за стеной белую ангельскую макушку. Минхо скользит по стене и убегает. Снег под его ногами надрывно хрустит. И хрустит в нём что-то большее. Клетка из рёбер. Разрушенная. И медленно оголяющее сердце. У него гудят виски, когда он выбегает на освещённую улицу. Наверное, ему не стоило так часто думать о хорошем. Думать, что Джисон другой, что Джисон — это ниспослание и благословение. Думать, что он — Минхо — никогда не будет на месте того парня, которого Джисон превращает прямо сейчас в существо, больше не похожее на человека. Минхо почему-то стал думать, что вся ненависть и жестокость, которой он подвергался всю свою сознательную жизнь, начала исчезать, как только его прикрыли несколько раз спиной. Что Джисон — его защита. Но защита тоже трескается. Спина Джисона, сгорбленная и убогая, такая же грешная. Он так же поврежден, как сам Минхо. Искать в его фигуре защиты было глупостью, на которую Минхо повёлся. И самое страшное, даже после этого Минхо не чувствует к Джисону страха. Минхо страшно от себя, что рядом с Джисоном хочется быть. Что Джисон, в конечном итоге, может стать его опорой. Минхо бежит, ощущая, как скручивает коленные суставы. У него космос на ногах и рёбрах, млечный путь возле шеи расщепляет его грешное тело. Пальцы мёрзнут и коченеют. Минхо бежит и ничего не видит перед собой, старается лишь забыть, что он почувствовал, потому что это — это Сноу-Ридж. Джисон — часть Сноу-Риджа. А Минхо — попаданец. И, наверное, поэтому сейчас так больно. Одышка колет лёгкие. Минхо перестаёт бежать только потому, что падает. Шкрябает снегом подбородок, хватается за что-то твёрдое, понимая — это чья-то конечность. Под ним кряхтит чужое тело. На грязном снеге распласталось два существа и рассыпались бумаги. Минхо очень стыдно, что он так держится за кого-то, не отпуская. На него шипят и вырываются. А Минхо лежит. С неба сыпется пудра, покрывая ресницы и белёсые брови. Щёки горят. В лицо прилетает раздражённое: — Опять ты, — Ким Сынмин. Минхо узнаёт голос, даже улыбается слегка, потому что это такая глупость. Ким Сынмин ему на фиг не сдался. К Ким Сынмину у него только рациональные чувства. Почти дипломатические. — Слепой что ли. Ах, да. Почти. Минхо ненавидит своё тело. Ненавидит свою болезнь, которая пожирает не только кожу, но и другие органы. Слепота. Он же слепнет. Зрачки прыгают. Глаза почти не видят. Наверное, Ким Сынмин тоже что-то понимает, когда склоняется над не шевелящимся Минхо и вглядывается ему в дрожащие зрачки. Минхо замечает его сжавшиеся губы и протянутую ладонь. Она тоже дрожит. — Извини, — Минхо кивает, позволяя помочь себе подняться. Он хочет отмахнуться от Сынмина, сказать что-то, настроить на то, что им обоим, правда, не по пути. Рассказать про урода Хёнджина. Но Сынмин дёргает лямку рюкзака и поправляет длинное пальто. Оно всё в снегу. — Не люблю грубить, но по-другому не выходит. Ты, наверное, убегал от кого-то. — Типа того, — Минхо чешет затылок. Чувствует, что подбородок вообще-то жжет. Сынмин кивает, перекатываясь на пятках. — Чёрт, — он качает головой. — Ты просил тебя не трогать, поэтому тоже извини. Я не хотел тебя больше беспокоить, случайно вышло, — Минхо отмахивается. Неловкость струной натягивается над ними, поэтому Минхо даже избегает чужого взгляда. Пытается настроиться уходить, но не выходит. Высокий Сынмин будто перегораживает ему путь. — Правда, извини. Считай, что меня нет. Я не… — Хватит унижаться, — и почему Минхо всегда пытаются чему-то научить. Почему он всегда жалкий. Беспомощный. Потому что так нужно: проси всегда прощения, ты всегда во всём виноват. Ты грешен, Минхо. — Пошли. Минхо кивает. Трясёт своей белой макушкой, в которой растворяется снег. Сынмин серьёзный. Он выглядит старше и толковее. Не понятно, где он перешёл дорогу Хвану, но теперь Минхо тоже интересно. Интересно узнать, кто такой Ким Сынмин. Поэтому позволяет себе редко поглядывать на задумчивый взгляд и слегка ссутуленную спину. Минхо кажется, что Сынмин вылез из Пушкинской прозы. Минхо так-то Пушкина не читал. Но думает, что так бы оно и было. И тащится за Сынмином хвостиком. И молчит. — Так как тебя зовут? Новенький. — Ли Минхо. — Ясно. Сынмин неразговорчивый. Наверное, именно это Хёнджина в нём и раздражает. Минхо не понимает. И не очень хочет. Минхо не хочет иметь дело с Хёнджином, и не хочет никого подставлять, но плетётся за Сынмином и молчит, бросая ответы на сухие вопросы. Они почти не касаются самого Минхо и не позволяют задать вопрос в ответ. Да, и Минхо просёк — хочешь иметь друзей — лучше помолчать. Почему-то мало кто любит делиться: переживаниями, проблемами, даже чем-то хорошим не у всех выходит поделиться. Джисон вот. Минхо, конечно, тоже хорош — избегать и прятаться, как-то не по-дружески. Но и Джисон: он же тоже молчит. Минхо видит его синяки и не спрашивает. Минхо видит его приступы агрессии и списывает всё на усталость. Минхо видит — Джисону часто тоскливо, и не понятно почему. Но Минхо не спрашивает, потому что Джисон никогда не позволяет. Почему-то жалкий всегда Минхо. И почему-то, чтобы дружить, лучше всегда молчать. Минхо этого до конца не понимает, но покорно этому следует. Даже после увиденного он Джисона не спросит: зачем? Зачем он кого-то бьет? Зачем позволяет агрессии властвовать над собой? Потому что думает — Джисон разозлится. Минхо врезается в спину Сынмина, пожёвывая губу. Он даже и не заметил, как они вышли к знакомым домам, вытянувшись квартирами в снежное небо. — А если бы я в лес тебя бы завел? — Сынмин смотрит и говорит с упрёком, но Минхо кажется, что у этого парня это состояние — норма. Минхо даже не краснеет. — Но не завёл же. — Ты странный, — Сынмин фыркает. — Ты тоже. Наверное, не такой же странный, как Минхо. Минхо это тоже понимает. Но Сынмин отводит взгляд. Хочет улыбнуться, наверное. Но не улыбается. Сурово кивает и отбивает кулаком плечо Минхо. — Увидимся в школе. И не успевает Минхо сделать тоже что-то в ответ, как Сынмин скрывается в переулке. Его поглощают сумерки. — Увидимс… И жалкая надежда Минхо, что наступающее Рожедство принесет ему хоть раз что-то тёплое. Например, друга.