Рождество.
15 декабря 2025 г., 00:37
У Рождества божественное начало и острая розга на конце. Джисон всю неделю носится по мелким поручениям матери, режет пальцы о старый яркий дождик, вешая его на проход в гостиную. Он не понимает этой материнской страсти к яркости праздника. Сноу-Ридж вовсю заметает снегом, что кажется, выйдешь на улицу — потеряешься. Или в сугробах, которые не могут разгрести уже несколько суток, или в переулках, потому что в слякоти всегда прячется от вьюг всякая тварь, готовая утащить тебя в своё логово.
Сейчас Джисон сидит с надутыми щеками и красной от колючего свитера шеей. Сегодня, вроде как, Рождество. В его доме, в гостиной, стоит вонючая еловая ветка, на которую нацепили, что было: старые, с потрескавшейся краской шарики, в общем-то, разные, разноцветные; нацепили какую-то мишуру, наполовину сгрызенную мышами или другой нечестью; на верхушку нацепили перекошенную звезду — ещё с маминого детства.
Пахнет горьким имбирём и древесными опилками. Отца, на удивление, отпустили с работы. Как-никак праздник, даже религиозный. Его родители далеки от церкви и всё ближе к Аду. Отец чаще прикладывается к горлышку бутылки, а мать закрывает глаза: и на мужа, чаще всего кричащего, и на сына — всегда побитого.
Джисон сидит на холодном полу комнаты и стучит по разбитому экрану телефона. В диалоговом окне высвечивается его переписка с Минхо. Там только одинокие сообщения самого Джисона, где он с каждой попыткой пытается понять, что с Минхо не так. Он Джисона игнорирует уже полторы недели, отвечает как-то сухо, идёт на контакт ещё реже. Все их запланированные посиделки начали отменяться, а Минхо всё чаще начал проводить время с другим человеком. И Джисон бы этому радовался, ведь это означало, что Минхо теперь не так сильно боится людей, что он налаживает социальные связи и открывается. Джисон бы радовался, не будь это Ким Сынмин — дурацкий брат Хёнджина. И будь это чистая воля лишь Минхо, подружиться с Кимом, но Хван всё чаще ходит улыбчивым и присвистывает, когда видит Минхо с братом, пусть и не родным.
Джисону очень хочется со всем этим разобраться. Но ему обидно. Обидно, что его игнорируют, обидно, что помощь больше не принимают. Обидно, что когда Минхо стало некого обижать, то и Джисон ушёл на другой план. Джисон хотел Минхо когда-то показать лес и горы, хотел пригласить посмотреть всю серию фильмов «Один дома» и какой-то ужастик. Хотел снова потрогать облачные волосы Минхо и вечно холодные пальцы. Даже на Рождественский ужин хотел пригласить, мама была не против, отец даже тоже промолчал. Но Минхо его игнорирует. Минхо не появляется последнюю неделю в школе, всё чаще оставаясь в церкви.
И Джисону стоит, наверное, задуматься, что все эти каждодневные службы — подозрительно, но он не думает. А обижается.
Ему тоже можно. Можно быть немного страдальцем.
Из мрачных мыслей Джисона вырывает крик матери:
— Джисон, иди ужинать!
Джисон переводит тяжёлый взгляд в окно: там уже стемнело. На Рождественский вечер почти остановился снег, он тихо лип последними хлопьями к стеклу и оконной раме. Из гостиной пахнет запечённым мясом, и пригоревшим к кастрюле молоком.
Джисон нехотя отскребает себя с пола, вытягивает к потолку руки, выходит за дверь, оставляя гореть на стене разноцветные фонарики. Настроения нет, настроя тоже. Но он кое-как улыбается маме и кивает отцу.
Наверное, Рождество надо проводить в кругу семьи. Наверное, поэтому Минхо к нему и не пришёл и не собирался идти. У Минхо тоже есть мама, у них есть свои традиции, у него своя семья и жизнь. Джисон пытается скинуть с себя навязчивые мысли. Пытается не думать, что у Минхо мама — нехороший человек. Что Минхо заслуживает намного больше любви и тепла. У Джисона от этого рвётся грудина, а мясо не лезет в горло.
— Сынок, всё в порядке? — женщина склоняет голову на бок. Она любит своего сына, даже когда даёт отцу Джисона бить. Любит, даже если не всегда уделяла ему столько времени, сколько нужно было ребёнку. Джисон это знает, поэтому только неуверенно жмёт плечами. — Это потому что Минхо не пришёл?
Джисон кривит губы.
И отец на это фыркает, наливая себе еще одну рюмку коньяка.
— Нашёл себе чем голову забивать. Давно не били за всяких фриков в общении? — в его голосе просачивается ненависть. Что странно, отец Минхо никогда не видел.
У Джисона нет сил защищать Минхо и выгораживаться самому. Он склоняет голову, бурча что-то похожее на «извини», и тема быстро сглаживается.
У отца Джисона усталый вид, и очередная, залитая в желудок рюмка коньяка не делает этот вид лучше. Его губы только кривятся в неровной улыбке, он опирается щекой о кулак, вполуха слушая щебечущую о чём-то женщину. В семье Джисона нет идиллии, они живут как-то сами по себе. Поэтому парень без проблем засовывает за щеку последний кусок колбасы и ныряет обратно в комнату.
Джисон с тяжёлым вздохом валится в ворох из одеял, путается в собственных конечностях, пока ищет телефон. Время клонит к полуночи, а в чатах — тишина. Только Хёнджин агрессивно отписывается, что ужин прошёл ужасно, что родаки его бесят и что Рождество — самый худший праздник за всю его жизнь. Джисон с ним не согласен. Рождество ему нравится. Нравится вся эта дурацкая мишура, Элвис Пресли, горящие фонарики в Солнечном парке, люди, улыбающиеся и раздающие листовки от церкви. Джисон бы даже на службу пошёл, если бы не был атеистом. Если бы Минхо позвал с собой. Если бы Минхо только позволил в этот день побыть с ним рядом.
Джисон глупо косится на свой заваленный бумагами рабочий стол. Он ведь даже подарок купил: глупую шапку. Красную, пушистую, с выведенной надписью «Angel» на лбу. Он всё же надеялся, что Минхо придёт или хотя бы за всю неделю Джисон с ним нормально поговорит, но почему-то Минхо отдалился. И Джисона это очень удручает.
Джисон снова заходит в диалог с Минхо. Видит свои одинокие сообщения, елозит большим пальцем по экрану. Зажимает значок голосового и прокашливается.
Он поёт какую-то ерунду, услышанную накануне на улице. Тоже что-то рождественское, очень личное и душераздирающее.
— Through the years we all will be together, if the fates allow, — Джисон не уверен, что поёт правильно, что попадает в ноты, что Минхо захочет это послушать. Джисону совсем немного грустно и от этого больно. У него чешутся костяшки пальцев, которые он недавно разодрал о лицо одного ублюдка, который приставал к Ёнбоку.
У Джисона агрессия размножается почкованием, а после вырывается со всей силой, доходящей до убийства. Он уверен: если бы не Хёнджин неделю назад, то Джисон бы кого-то убил.
И сейчас, когда Джисон хрипит неразборчивые фразы Фрэнка Синатры в динамик телефона, ему хочется, чтобы именно Минхо был рядом. Чтобы его дрожащий взгляд успокоил. Чтобы Минхо позволил запустить в свои волосы руку. Чтобы рассказал какую-то ерунду про Бога. Чтобы хоть что-то сделал, чтобы Джисон не хотел кого-то задушить.
Джисон отправляет голосовое и стонет в подушку. Неправильно это — становиться зависимым от человека. Но что-то в Минхо Джисона к нему привязывает. Наверное, то отчаяние, с которым он всегда на Джисона смотрит. Та тихая помощь, о которой он просит. Джисон знает — у Минхо когда-то на месте лопаток были крылья, но их ещё не сформировавшимися вырвали.
И всё, что сейчас может делать Джисон, — смотреть на светящиеся зелёной рябью звёзды. Пока на улице начинает усиливаться снегопад.
В гостиной давно затихла мама. Отец, наверное, напившись, отключился или на полу, или сумел доползти до дивана. Джисон только радуется, что отец ни на что не злится, потому что Рождество переросло бы в побоище. Хан мирно лежит на пушистом облаке одеял и перебирает струны. Какое-то тревожное чувство не даёт ему закрыть глаза и отключиться. Джисон сильнее зажимает аккорд, когда звон прерывается мелодией телефона.
Рингтон хрипит, пока Джисон пялится на цифры. Стационарный телефон. Время: начало первого ночи.
Джисон колеблется прежде, чем поднять трубку, но стоит это сделать, сглатывает.
В трубку хрипит знакомый голос.
— Джисон…
Ли Минхо.
— Джисон, ты можешь мне помочь?
❅❅❅
Минхо смотрит на светящуюся жёлтыми огнями гирлянду на витрине магазина и думает, что на ней хорошо было бы повеситься. Прямо на кресте прохрустеть своей тонкой шеей. Минхо ненавидит сегодняшний день. Ненавидит, что с самого утра он только и делает, что молится. Ненавидит, что рядом всё время расхаживает мама, боящаяся выпустить парня из поля зрения хоть на минуту. Вдруг убежит. Потому что после утренней службы Минхо непременно должен пойти и на вечернюю. Должен, потому что так наказал Святой Отец, которого ослушаться — грех. Вот только Минхо хочет сбежать, потому что знает: в этот Рождественский вечер он будет чувствовать лишь боль. Вместо тёплой квартиры с вкусной едой, он будет лежать на холодной плитке пред алтарём, разлагаясь по кусочкам, вымаливая прощения у тени, нависающей над ним. Минхо страшно. Страшно каждый раз чувствовать на себе эти руки, ощущать горячие губы вовсе не по любви. Минхо теперь кажется, что каждый раз его касается плоть Бога, полностью сотканная из насилия и яда, который после службы впитывается под кожу и начинает течь по венам. Но вместо того, чтобы бежать, Минхо плетётся к церкви, где в винтажных окнах сгорают одинокие свечи, и каждый его шаг звучит, как признание вины. Вина у Минхо одна — в его сущности. Поэтому он переступает через порог, стряхивает с ботинок снег и чувствует, как жар расползается от щёк к шее. Знакомые деревянные скамьи, потемневшие от времени, тянутся в глубь залы; тихое мерцание лампад и запах стекающего по плоти воска. Здесь всегда тихо — так тихо, что Минхо боится временами дышать, чтобы не нарушить покой. На него глядит распятый Христос с усталой милостью, и Минхо поджимает губы. Сегодня ничья милость ему не поможет. Минхо дёргается, когда видит незнакомую фигуру у Девы Марии. Мужчина стоит к нему спиной, склонив голову вбок. На нём длинное серое пальто, подбитое шерстью, подол которого запятнан пятнами снега. Толстый, вязаный шарф, когда-то явно белого цвета, обволакивает плечи, струясь к карманам пальто. Мужчина стоит, прокручивая тонкую свечку в руке, с неё сыпется воск, попадая прямо на старые ботинки. Минхо неуверенно подходит к нему, останавливаясь у его плеча. Мужчина улыбается, боковым взглядом замечая мальчика, и кивает на икону. — У Марии — глаза цвета зимы. В них нет осуждения, — его голос громкий, раскатистый, но Минхо улавливает мягкие нотки. Эта хрипотца, пришедшая с возрастом, выдаёт в нём нежность и любовь, с которой мужчина обращается к иконе. — Может, потому, что она видела свет даже в тех, кого остальные считали проклятыми. Минхо вздрагивает, чувствуя, как по зале пробегает сквозняк. От мужчины пахнет лёгким табаком и сгоревшим хворостом. Словно в церковь он принёс кусок дома, тёплого, где на столе ожидают хозяина имбирные пряники и разогретое молоко. Минхо смотрит на мужчину, не зная, что ответить, но не пытается. Просто смотрит в глаза Девы Марии. В глаза цвета зимы. И хочет выколоть свои — глаза цвета ада. — За что Бог так с тобой, дитя?.. — тихо произносит он, глядя на бледное лицо Минхо. Останавливается на белёсых ресницах и дрожащих зрачках. Кивает. — Не за что. Просто иногда Бог лепит из света тело, чтобы напомнить людям, как страшно они боятся чистоты. — Кто вы? — шепчет Минхо. И в мыслях: можете ли остаться на подольше? — Брат того, кто служит здесь. А когда-то я служил вместо него. Потом понял: не всем дано говорить от имени Бога. — Почему? Мучжина хмыкает, натягивая на седую голову шляпу. — Некоторым дано его только слушать. И не всем дано говорить от имени Бога. Некоторым лучше бы вообще не приближаться — ведь и вера может стать прикрытием, если руки нечисты. Минхо отводит взгляд. Минхо холодно, он поджимает плечи, пытается зарыться носом в жёлтый шарф, но вздрагивает, когда замечает, что незнакомый мужчина начинает уходить. — Вы куда? — Минхо дёргается, направляясь к нему. От того, чтобы нервно не вцепиться за рукав чужого пальто, его останавливает лишь боязнь быть раскрытым. Страх, что кто-то узнает, что именно происходит каждую воскресную службу. Но с другой стороны Минхо этого хочет. Даже если это будет ему стоить непростительного греха и проклятия. Мужчина улыбается через плечо и пожимает плечами. — Домой. — А как же ваш брат? В зале тихо, шарканье чужих старых сапог нервно действует на Минхо. В особенности сейчас, когда крупица хоть какой-то надежды так просто уходит. Он отчаянно ступает следом. — Зачем вы уходите? Не уходите… Горло скребет невырвавшееся “пожалуйста”. — Береги себя, сынок. Улыбка у мужчины тёплая-тёплая. А у Минхо внутри трескаются рёбра, когда он слышит хлопок двери и звон знакомых ключей. Ему некуда идти. Минхо сжимается, когда по стене скользит длинная тень. Святой Отец Пак тянет за собой запах ладана и тяжёлый крест, будто оба они — часть его самого. Его большая, прохладная ладонь ложится на плечо Минхо, и ткань куртки тихо шуршит под давлением. Минхо приходится повернуться, чтобы встретиться взглядом с глазами, в которых он всегда видит лишь одно — жажду. Святого Отца звали Пак Ынсу, Минхо узнал об этом в первую ночь после вечерней воскресной службы. Он узнал это вместе с болью, которую доставляли его руки и слова, проникающие под сердце, давно начавшее давать слабину. В Пак Ынсу всё вызывало тревогу — ровная осанка, усталые глаза, в которых горела настойчивая жажда контроля. Его улыбка была медленной и неестественной, будто он вспоминал, как именно нужно двигать губами, чтобы казаться добрым. Потому что всё в этом человеке Минхо напоминало первородный грех, который проникал и в него. С каждой службой и ночью, которую он проводил на морозной улице, чтобы почувствовать в себе жизнь, в Минхо рождалась ненависть: ненависть к Святому Отцу, к церкви, к матери и, наконец, Богу. Если раньше Минхо верил и веровал в то, что стёртые об пол колени при молитве очистят его плоть и душу, то сейчас, когда ноги и тело болело не от раскаяния, а от чужого блуда — Минхо перестал верить. И начал ненавидеть. Святой Отец на его пустой взгляд только криво улыбается и кивает в сторону двери: — Пошли, — голос звучит мягко, почти устало, но в этой усталости нет ни капли милосердия. Он утягивает Минхо за рукав куртки к выходу из церкви. Минхо стопорится. Пятками упирается в каменный пол, хватается за край алтаря, обтянутого потемневшей парчой, где тускло мерцает лампада. Пальцы скользят по холодному металлу, и он поднимает глаза — гневно, почти вызывающе. Святой Отец Пак резко дёргает его на себя, заставляя потерять равновесие. Он наклоняется ближе, и Минхо чувствует запах старого ладана, кислого вина и вспотевшего тела. — Не упрямься, — шепчет он, так близко, что слова будто касаются кожи. — Или ты хочешь, чтобы я это сделал здесь? Перед ликом Спасителя… а не в тепле? Минхо молчит. Только дрожит подбородок, и кажется, что даже пламя свечей на мгновение гаснет от этой тишины. Минхо знает, о чём тот говорит. На территории прицерковного двора находился небольшой приходской дом, куда Пак Ынсу чаще всего отводил Минхо. Пытался поить чаем, читал молитву, заставлял это делать Минхо до тех пор, пока не подходил сзади, не стягивал с Минхо рубаху, нагибая его над первой попавшейся плоской поверхностью. Минхо всегда молился. Молился, чтобы Святой Отец умер в муках. Молился, чтобы в один день весь приход сгорел, и всегда надеялся, что всё это увидит Он. Даже если эти мысли будут стоить Минхо отдельного котла в аду. — Ли Минхо, будь послушным в этот Рождественский вечер, — Святой Отец ласково гладит Минхо по белёсым волосам, спускается шершавой и холодной ладонью к скулам. У Минхо дрожит подбородок и краснеют ранее блёклые губы. В Рождественский вечер Минхо хочет находиться в тепле. Он просто хочет быть дома, рядом с любящей мамой и понимающими его друзьями. Минхо жаль, очень жаль, что он родился таким — неправильным, ужасно слепленным. Минхо очень жаль, что он не смог сделать свою маму любящей, что ей приходится тратить большие деньги на лекарства и врачей. Минхо очень жаль, но он хочет хотя бы в этот вечер находиться не здесь, а там, где его искренне обнимут и примут. Минхо качает головой. Он не хочет. Не хочет преклоняться перед Святым Отцом, он не хочет давать своё тело на «очищение», он хочет к Джисону, в его неубранную комнату, даже если там будет его злой отец. Минхо больно было игнорировать Джисона так долго, больно было надевать сегодня его свитер с мыслью, что, возможно, они встретятся, что хотя бы в Рождество его не заставят идти на Службу. Что хотя бы в Рождество мать Минхо посмотрит на него как на сына. Но он здесь, чувствует давление чужих рук на плечи. Ощущает боль в коленях, когда падает на холодный кафель. Над головой — разрезают купола ангелы. Минхо склоняет голову, чувствуя на губах солёную кожу чужого пальца. У Минхо жжёт глаза, когда носом он чувствует чужой пах. Минхо ужасно страшно, когда он берёт себя в руки и бьёт Святого Отца по солнечному сплетению. Парень путается в ногах, скользит по кафелю, врезаясь боками в острые края скамей. Минхо задыхается, когда выбегает на мороз, щёки жжёт вьюга. Сноу-Ридж не скупится на кровавые поцелуи. Минхо кажется, что за ним кто-то бежит, он оборачивается, но едва различает вдалеке острый пик церкви. Собственные следы уже заметены снегом, и Минхо позволяет ногам подогнуться. Он валится в колючий снег, который заваливается ему за шиворот. Минхо ужасно больно и тоскливо. Минхо очень страшно. И он впервые не хочет брать себя в руки и идти дальше, закрывая на всё глаза. Он надрывно плачет, скручиваясь в сугробе. Он задыхается, когда слёзы стирает снегом, когда еловые ветки облепляют губы. Минхо получается успокоиться лишь тогда, когда к нему подбегает дворняга, истошно лая. Она цепляется зубами о его штанину и тянет по снегу, из-за чего щека Минхо царапается о льдинки. Минхо перекатывается на спину, смотрит на макушки деревьев и чувствует внутри рвущуюся боль. Проводки сердца медленно лопаются. Небо заволакивает ночь. Минхо чувствует на лице шершавый язык собаки и думает, что у Сноу-Риджа есть глаза и уши. И помогает ему сейчас встать с места не Бог, а теплый чужой свитер. Минхо плетется в сторону трассы, слышит редкие скрипы колес. Он совсем не разбирает, что делает, когда по памяти собирает цифры в один номер. Он только надеется, что его поймут и простят. Что ему помогут. Что всю его эгоистичную сущность не оклевещут. На другом конце провода Минхо слышит шуршание и неразборчивое гудение телевизора. Минхо надеется, что он попал туда, что память его не подводит. — Джисон… Неровный вдох. — Джисон, ты можешь мне помочь?❅❅❅
На Ледяном переулке дома стояли с точной, почти нарочитой геометрией — будто их вычерчивали циркулем на промёрзшей бумаге. В центре сходились линии улиц, образуя круг — маленькую прорубь, где возвышался мемориал, непонятно кому и зачем посвящённый. Льдянкой этот район называли местные. Здесь воздух казался чище, но холоднее; ветер звенел в вывесках и касался окон, как напоминание о чём-то забытом. Тут жили люди зажиточные — те, чьи семьи поколениями грели места в центральном банке, прокуратуре или владели частными конторами. Всё вокруг будто хранило их спокойствие, которое провалилось под лёд и больше никогда не двигалось. Поэтому Хёнджин, протирая кроссовки о промёрзшую землю, не понимает, как его семья здесь вообще ужилась. Вернее, то, что осталось от его семьи. В Рождественский вечер он так и не смог стать примерным сыном, который сможет продолжить дело отца, стать когда-то хорошим хирургом и сделать то, что не смог отец — выбраться с этого проклятого города. Потому что Хёнджин — головорез. Он шатается одинокой псиной по районам, ловит других и чаще всего оставляет их лежать распоротым животом кверху. Он расправляется с теми, кто ему неугоден, обидел друзей или просто попался под горячую руку. Увы, Хёнджин не сильно разбирается в морали и в том, что делать можно, а что нет. Он вырос в насилии и стал его маленьким отражением: всегда с побитым лицом и неправильно сросшимися рёбрами. Хёнджина не любила даже мама. Вернее, Хёнджину так казалось до того момента, пока она не умерла от ножевого ранения. Потому что после её смерти больше некому было обрабатывать Хёнджину раны и вспухшую порванную кожу от отцовского ремня. Больше никто не оставлял возле его комнаты еду, когда он считал себя гордым, чтобы сесть за ужин с родителями. Больше никто не укрывал его пледом, когда он засыпал на полу в гостиной, потому что просто до комнаты не доходил. Мама никогда не проявляла к нему интереса или внимания. Она была взрослым ребёнком, который повёлся на статность отца. Хёнджин всегда знал, что его красота досталась ему именно от неё: ветреной, но такой волшебной. И Хёнджин всегда помнил, что она никогда не сидела на месте, часто не приходила домой, в особенности тогда, когда отец был в ночную смену на работе. Ей было всё равно, как у Хёнджина дела, и всё равно, что отец всегда срывался именно на нём, но она прилежно выполняла свой долг и как-то заботилась. Она вкусно готовила, много болтала, иногда перед уходом целовала в лоб, и Хёнджину почти этого было достаточно. Но он понимал, что его не любят. Мама умерла. А отец как и был, так и остался женатым на работе, подначивая к этому и сына. Но Хёнджина не тянуло к медицине. Хёнджин не любил учиться. Хёнджину после смерти матери на все и всех стало плевать. Ему было всё равно, скольким людям он сломает жизнь, потому что дома каждый день ломали его. Ему было плевать, если он сделал кому-то больно, и ещё больше было плевать, если кого-то обидел. И если раньше бороться со своей агрессией и ненавистью к людям было легче благодаря Джисону, который много брал на себя, то сейчас с появлением брата стало тяжелее. Хёнджин ненавидел Ким Сынмина. Хёнджин ненавидел его мать, которую отец, кажется, любил больше, чем его. Хёнджин ненавидел Сынмина, потому что его никогда не били, он всегда находил о чём поговорить с отцом и получал его улыбку, пока Хёнджин стонал от новых гематом. И несмотря на то, что мать Сынмина пыталась что-то исправить и помочь Хёнджину, тот продолжал ненавидеть и делать всякую аморальную ерунду. В этот Рождественский вечер всё повторилось. Поэтому Хёнджин сбежал, перевернув дома праздничный стол. Бежал быстро, потому что отец успел только замахнуться, бежал до тех пор, пока ровные и светлые районы Льдянки не превратятся в скрученные и обветшалые дома Промзоны, а после — других замученных жизнью районов. Хёнджин пинал камни и пытался выровнять дыхание. Если бы сегодня ему встретилась какая-то душа — она бы умерла. Он видел перед глазами надменный взгляд Кима и его ухмылку, когда отец снова осёк за столом собственного сына. Помнил блеск в глазах Кима, гордость — за то, что Сынмина отец уважает больше, чем его. Как ни старался Хёнджин, сколько бы ни натворил — Сынмин всё равно получал больше лучшего, больше света. Даже сделка с фриковатым и уродливым Ли Минхо не помогла: у Сынмина появился кто-то, кого он мог назвать другом, несмотря на собственную скрытность и презрение к людям. С чем Хёнджин и планирует дальше играть. Когда появился Ли Минхо, всё стало хуже. Джисон почему-то вспомнил, что у людей есть сердце и чувства. Почему-то он начал Ли защищать и отгораживать от того, чем промышлял сам — насилием. Хёнджин же и сдружился так с Джисоном, потому что в обоих сидела первородная агрессия, которую они не могли ничем вытравить, а только подпитывать. Они бок о бок с детства исследовали самые грязные районы, целовались кулаками с отморозками Сноу-Риджа и кормили своры собак, из-за чего те всегда были на их стороне. Джисон для Хёнджина был лучшим другом. У Джисона Хёнджин всегда мог перекантоваться, найти поддержку в дни, когда хотелось умереть. Джисон видел Хёнджиновы слёзы, он видел маленького недолюбленного мальчика, который временами сдавался. Сейчас же Джисон не был в сети, скудно ответил на последнее сообщение и пропал. И Хёнджин его не винит, потому что знает — жизнь Джисона не лучше. Сейчас Хёнджин протаптывает дорожку снега к освещённой улице. Дальше — жилые дома и вытянутые к небу многоэтажки. Район кажется парню не слишком знакомым, но глаз Сноу-Риджа ведёт его к свету. Хёнджин не знает, что будет делать. Скорее всего, завалится в лапшичную Такуми, тот, вроде бы, должен быть там вместе с Чонином, у которого всегда бухие родители, из-за чего дома лучше не появляться. Чонин — мальчик, выращенный полностью сворой отморозков в дряхлом помещении лапшичной. Хёнджин улыбается, думая, что стоит захватить в каком-то первом продуктовом связку пива и залить себе желудок до лёгкого опьянения, чтобы не думать ни о доме, ни о чёртовом Ким Сынмине, который грустный и несчастный для родителей будет сидеть в тепле и есть вкусную еду. Хёнджин не привередлив и друзей уважает больше, чем отца. Он щёлкает зажигалкой и прожёвывает кончик сигареты, выпуская вместе с дымом отвратительные мысли. В лицо бьёт снег, тусклые фонари над головой медленно перемигиваются друг с другом, сигарета жжёт пальцы, и прежде, чем выбросить бычок, Хёнджин поворачивает голову и видит церковь. Он редко её видел. Знал, что туда пытаются затащить Ёнбока и вытравить из него бесов. С его склонностью к чужой крови и смертью логичны опасения его родителей. Хёнджин от нечего делать пробирается через сугробы, подходя к каменному зданию. Отвратительно воняет горящими свечами, дверь приоткрыта, и из неё просачивается жёлтый свет. Хёнджин смотрит на время: 23:11. Неужели у церкви нет графика? Хёнджин хмыкает и слегка толкает тяжёлую дверь, но как-то поднимает голову, прячется обратно. Сердце странно и быстро бьётся, наверное, он увидел то, что не должен. Он наклоняется, стараясь не шуметь, и наконец слышит жалкие всхлипы. Улыбка ползёт по лицу сама. Перед Святым Отцом на коленях стоит уродец. Его белая макушка слишком сильно его выдаёт — внешность становится настоящим проклятием. А Хёнджин, взрощенный агрессией ублюдок, достаёт телефон, включает камеру. Стоит носу Ли Минхо столкнуться с пахом пастора, как в ночь улетает щелчок и смешок Хёнджина. Хван уходит быстро, лишь бы его не заметили. Прячется в очередном переулке, и думает, что с этим материалом делать. Он может унизить Ли Минхо, может распечатать эти фото и обклеить ими весь Сноу-Ридж, начиная со школы. Хван Хёнджин в своих длинных пальцах имеет власть. Видеть это фото и иметь его при себе — божья благодать. Но Хёнджин знает, что унижение Ли Минхо перед всем городом не принесёт ему удовольствия. Ненависть и презрение не будет ощущаться так, как если бы она ощущалась всего от одного. Поэтому Хёнджин, долго не думая, отправляет фото лишь одному. Не в их порядках держать при себе педиков. И не в их порядках оставлять это незамеченным. Хёнджин пишет короткое смс Джисону и зовёт его в лапшичную. Теперь Хёнджин удовлетворен. Он разрушит чью-то жизнь так же, как жизнь разрушает его.❅❅❅
Комната Джисона — лопнувший рождественский шар. Минхо кажется, что он ослепнет, если под потолком зажжётся хоть ещё одна гирлянда. И, наверное, Минхо потрескается, если его окоченевшие пальцы на ногах не прекратят разминать и растирать тёплыми ладонями. — Джисон, хватит… Минхо стонет, вскидывая голову к звёздам. Ему ужасно стыдно. Он вытащил Джисона в холод, заставил себя найти и притащил почти на спине, потому что сам Минхо еле переставлял ноги — так сильно они замёрзли. Джисон тащил Минхо к дому и разговаривал о том, что первое ему придёт на ум: о песнях, недавно лопнувших струнах на гитаре, о лавке Кристофера и самом Кристофере, рассказывал о Такуми, о дворняге возле его подъезда, о стрёмном соседе, который, кажется, насилует собственную дочь. Джисон пытался Минхо отвлечь, видя его зареванные, покрытые корками инея щёки. И Джисон не задавал вопросов, не давил, не хотел узнать, что произошло и почему Минхо почти на него всё это время не смотрел. Минхо стыдно. Он видит, Джисону вообще-то тоже тяжело. У Джисона лопнувшая губа, стёртая чьим-то кулаком бровь. У Джисона большие синяки под глазами и вымученная улыбка. Но сейчас он рядом с Минхо. Они завалились домой к Джисону тихо. Отец парня храпел на диване в гостиной, на полу валялась рюмка из-под коньяка, и в самом доме ужасно воняло сигаретным дымом. Минхо пытался найти взглядом улыбчивую женщину, но не успел, как его затолкали в комнату и бросили на кровать. А потом Джисон начал суетиться. Снимал с Минхо мокрую одежду, бежал на кухню кипятить чайник и тащил всю недоеденную еду в комнату. Минхо скромно улыбался, но замечал, что Джисон на него почти не смотрит — трогает, но не обводит взглядом. Даже почти не говорит, только бурчит под нос. Когда Минхо был полностью укутан в плед и с горячей кружкой чая в руках, Джисон сел ему в ноги и начал массировать стопы. Минхо их не чувствовал. Он не чувствовал горячих рук, не ощущал покалывания, даже не пытался шевелить пальцами, будто заранее знал — не сможет. Но поза была смущающей, притихший Джисон делал всё только хуже. Он сопел себе под нос, почти не обращая внимания на копошения и неудобства со стороны парня. Минхо, когда начинает чувствовать тепло чужих рук, откладывает кружку с чаем и тянет Джисона за прядь волос на себя. Тот вздёргивает подбородок и врезается в помятого Минхо взглядом. — Извини… — Не стоит, — Джисон качает головой, пытаясь выпутаться из ледяных ладоней. Но Минхо спускается пальцами на щёки и сминает их. Удерживает. — Минхо. — Извини, что вырвал тебя из дома. Я скоро уйду… — Всё в порядке, хватит… — И извини, что избегал тебя, я не должен был… — Заткнись, Минхо… — И мне жаль, что доставляю тебе столько неудобств… — Хватит! Джисон толкает Минхо в грудь, и тот падает спиной на ворох из одеял и подушек. Рука Джисона на чужой шее мягко её сжимает. Обжигает, кажется, что вот-вот придушит. Джисон виснет над Минхо и заглядывает в дрожащие зрачки: взгляд у парня смиренный, кающийся. Но вместе со зрачками в Минхо дрожит страх, неясной рябью пробегаясь по всему телу. Джисон расслабляет руку, замечая под пальцами красные пятна. Минхо — хрустальный. Минхо — богоподобный. Минхо — маленький жертвенник. И Джисон склоняет перед ним голову. — Почему? — Джисон садится на бёдра Минхо, обхватывая ладонями его плечи. Пытается заглянуть в душу, просунуть в неё свои опороченные пальцы. — Почему ты меня боишься? — Я тебя не боюсь. — Презираешь? Минхо качает головой. — Тогда почему? — Я боюсь себя… — Минхо отводит взгляд. В слизистую врезается свет от гирлянд и маленького торшера. Перед глазами прыгают разноцветные мушки, назойливо жужжа в ушах. Минхо бы замолчать, но он так устал. Устал скрываться, делать каждый день вид, что всё хорошо. Устал молчать, устал бояться, он устал жить, поэтому сейчас обнажается, расслабляясь под тяжестью чужого тела. — И я тебя не понимаю. Твою ярость. То, что ты делал в том переулке… — Ты?.. Когда? Минхо не даёт вставить слова: — Ты бил того парня, не останавливаясь. Джисон, ты его изуродовал, — Минхо шепчет, боясь пошевелиться. — Но самое страшное, что я к тебе что-то чувствую. — Страх? — Привязанность. Она оголена, как нерв, она странная. Минхо словил себя на мысли, что где бы он ни был, он ищет Джисона взглядом. Сколько бы он ни пытался отречься от этих чувств, сколько бы он ни избегал и не терялся в чём-то другом, он надеялся, что Джисон его снова найдёт, снова встряхнёт за ворот куртки, выбив дурные мысли. Но Джисон так не сделал, Джисон исчез. И Минхо от себя было тошно. Минхо общался с Сынмином, налаживал контакт, лишь бы от Джисона не отказались из-за него друзья. Минхо пытался не попадаться на глаза ни Хёнджину, ни его шайке, Минхо обходил всеми путями Солнечный и теперь знакомую ему лапшичную. И Минхо очень хотел, чтобы его снова нашли. Чтобы ударили посильнее, выбив из него чувства, с которыми он не может свыкнуться. Ведь привязываться к Джисону — это грех. Хотеть быть рядом с Джисоном — ещё больший грех. И грех до него сейчас даже касаться, ведь Минхо опороченный, Минхо грязный, Минхо — мальчик, искалеченный богом. — Тогда почему ты всё время прячешься? — Джисон наклоняется над Минхо. Обводит костяшками контур лица, замечая на щеке потёртость. Вздыхает, прикрывая глаза. — Почему появляешься всегда сломанным и разбитым? Минхо качает головой. Он не знает. Ему запрещали любить. Ему запрещали дружить. Минхо недостоин человеческих чувств. Мама всегда твердила: «От тебя откажутся, ты ненормальный». Мама всегда говорила: «Принять тебя, Минхо, может только Бог». А Джисон не Бог. Джисон должен избивать таких, как он. Таких, кто бьет других в подворотнях и выплёскивает ярость через драки. И Минхо боится. — Боюсь, что когда-то ты возненавидишь меня так же, как и остальные. Минхо пытается унять дрожь, комкая в пальцах тёплый плед. Он мягкий и пушистый, совсем не такой, как колючий снег Сноу-Риджа, но Минхо всё равно ломается под одним из его отпрысков. На щеках горячая влага. Минхо выглядит отвратно, стараясь не всхлипывать: его маленькая броня рушится прямо сейчас, когда на него смотрит тот, кто, наверное, никогда не плачет. «Минхо, мальчики не плачут. Не плачь перед Богом, только молись». Но Минхо плачет, совсем тихо, только вздрагивая иногда. И Джисону от вида перед ним хочется кого-то ударить. Джисон не знает, что делать. Что делать с тем, на кого выпустить свою ярость и гнев — грех. Джисон напирает только сильнее, сжимая плечи Минхо в своих ладонях. Наверное, это должно быть больно, но Минхо не реагирует, глотая комки бессилия. — Остальные, это кто? — Джисон хрустит шеей, свешивая ее на бок. — Отец, мама, Бог… Джисон тихо хмыкает, отпускает чужие плечи, только чтобы переместить ладони на покрасневшие щёки. — Бога нет, Минхо. Вот так просто. Бога нет. Нет того, кем должен быть спасён Минхо. Нет того, перед кем Минхо преклоняется каждое воскресенье. Минхо всё же всхлипывает, пытаясь скинуть с щёк руки. Но Джисон не позволяет, потому что Минхо перед ним — падший ангел. Джисон смотрит на его белые ресницы и брови, на дрожащие сухие губы, на попытки собрать себя по частям. Джисону не приходится прикладывать много сил, чтобы поднять Минхо со спины и окутать своими руками. У Минхо не лопатки — корни крыльев. У него вместо слёз течёт кровь. Джисону страшно спрашивать, что делал Минхо в ночь на Рождество во вьюжном лесу. Страшно думать, почему Сноу-Ридж так поступает с этим парнем. Джисону страшно знать, что скрывает под собой колючий свитер и чужая напыщенная гордость. Ведь Минхо не гордый, Минхо, как оказалось, очень любвеобильный, потому что жмётся к телу Джисона побитой собакой или исхудавшим котом. Они сидят так долго: с переплетёнными конечностями. Под потолком равномерно трещит ночник-луна и куча звёзд-гирлянд. Метель мелодично стучит в оконную раму, проникая в комнату сквозняком. Джисон Минхо не торопит, укладывает подбородок на острое плечо и ждёт. К Джисону, оказалось, можно привязаться. К Джисону, как оказывается, можно что-то чувствовать другое, кроме ненависти. Минхо сжимает на спине парня пахнущую лавандовым порошком толстовку, зарывается носом в сгиб шеи, не думая, что может показаться странным, так как изначально таким и является. Его тело рвано вздрагивает, он старается громко не всхлипывать, не выдавать то, как больно рвётся внутри что-то человеческое. Он рвёт зубами нижнюю губу, смыкает на запястьях ногти, чтобы они больнее впились в кожу, оставив после себя кровавые подтёки. Только чтобы заглушить воющую собаку у себя внутри. Минхо на протяжении всего своего осознанного возраста задаётся вопросом, почему его нельзя просто принять. Почему его нельзя любить. Почему к нему нельзя что-то чувствовать. Но Джисон сейчас делает что-то обратное, и это страшно, потому что к Минхо редко кто-то настолько близко приближался. И даже не всегда проблема была во внешности — в слухах и словах чужих людей, которые ядом просачивались изо рта в рот. Все говорили, что его мама сумасшедшая, помешанная на Боге. Что Минхо такой же — вечно кающийся, что Минхо маленький демон в теле ангела. Его почему-то избегали, всё время говорили про неблагополучность, чаще всего от него матери оттаскивали детей, и Минхо сидел один на детских площадках и в парках. Минхо было больно. И не зная, что делать с разбивающимся о рёбра сердцем, он начал причинять себе физическую боль. Он пытался придать своей коже нормальный оттенок, подолгу кипятя её под горячей водой — у него кружилась голова, рвалась кожа, шла кровь из носа от перепада давления. Минхо мог себя ударить по щеке или шее. Минхо рвал на себе волосы. Минхо показывал всегда ненависть к себе и старался не смотреть в зеркало. Джисон же мягко освобождает его руки от терзаний, разводя их в сторону. Мягко улыбается, поглаживая большими пальцами перочинные запястья. — Я, может, и идиот, но не глупый. Хватит делать себе больно, я тебя не осужу. Честно. Улыбка Джисона мягкая, слегка кривоватая. Парень тоже устал, у него дрожат ресницы и совсем слегка подрагивают пальцы. Но он утягивает Минхо в свои горячие объятия и укладывает на кровать. — Ты устал, — Джисон наклоняется над ним, зачесывая пушистые волосы-вату Минхо назад. И, наверное, не будь они оба парни, Минхо поддался бы этой ласке, но он смущенно только отводит взгляд, приоткрывая губы. — Ты тоже. — Завтра выходной, успею выспаться. Минхо зажёвывает губу, приподнимаясь на локтях. Джисон теперь совсем близко, он равномерно дышит, обжигая дыханием щёку. От него всё ещё пахнет домашней едой и выветрившимся с организма алкоголем. Так должно пахнуть Рождество, но Минхо всё ещё в этом не уверен. — Мне пора… — Минхо хочет встать, но его за плечо останавливает рука. Оголяет, свитер скатывается по коже, слегка её раздражая. — Куда? Минхо ёжится, одёргивая плечо. — Домой. Джисон фыркает, выпрямляясь. — Ещё чего. Извини, конечно, но что-то мне кажется, что твоя мама не сильно за тебя беспокоится, — Минхо тушуется, поджимая ноги. Нет, конечно. Минхо по идее не должен был вернуться. Минхо должен был сегодня стоять на коленях, должен был вновь и вновь прогибаться под и перед Богом. Минхо должен был… — Эй, я к тому веду, что оставайся. У меня кровать большая и мягкая, я это знаю. Если будет херово, я скачусь на пол. Минхо смотрит на большой футон и тянет уголок губы вверх. Ему неловко, поэтому он всё ещё не решается ставить точку в этом предложении. Джисон улыбается, заглядывая в его вишнёвые глаза. — Мне тебя что ли силой заставить? — Минхо не отвечает, отворачиваясь, и Джисон набрасывается на него. Они катаются по смятым простыням и пледам, как дворовые щенки в грязи. И Минхо надрывно смеётся, а потом кашляет, и снова смеётся. Джисон падает на подушки и переводит дыхание. — Так-то лучше, — он переворачивается на бок, подпирая ладонью щёку. — Спи спокойно, Минхо. — Тебе не противно? Джисон вздыхает. — От чего? — он жмёт плечами, подводя ладонь к лицу Минхо. Парень вздрагивает, а после чувствует на бровях теплый палец. Джисон ведёт по белым волоскам. — От этого? — после на веки, где дрожит зрачок. — Или этого? — а после убирает ладонь, чтобы дать Минхо спокойно вдохнуть. — Не противно. Мне противно от ублюдков, которые творят всякую хуйню. От себя иногда тоже. Но мы неидеальны. И твой Бог тоже неидеален. Ему вообще, наверное, нравится убивать. В этом весь пиздец. Ему нравится, а мы созданы по его образу и подобию. Как ты думаешь, он чувствует удовлетворение? Джисон высовывает кончик языка, играясь с чужими волосами. — Власть. Он чувствует власть. Джисон вздыхает. — Наверное. Подушки хрустят под мягкими щеками. Минхо сплетает ноги с Джисоном и прикрывает веки. Тело болезненно расслабляется, всё ещё ощущая фантомные прикосновения рук. Но Джисон его не трогает, позволяет только касаться себя. Он тихо дышит и наблюдает. Наблюдает так, как, Минхо уверен, ни разу за ним не наблюдал Бог. С заботой.
