Сноу-Ридж: мальчик-ягнёнок, сон об Исааке, 15:00

Мать говорит Христу: — Ты мой сын или мой Бог? Ты прибит к кресту. Как я пойду домой? Как ступлю на порог, не поняв, не решив: ты мой сын или Бог? То есть, мертв или жив? Он говорит в ответ: — Мертвый или живой, разницы, жено, нет. Сын или Бог, я твой.

❅❅❅

Джисон тащит свою ноющую от боли голову к Льдянке, нервно сжимая кулаки. Первая неделя после Рождества, которая тянется к Новому году, с самого понедельника выдалась нервной. Ужасно бесячей, вместе с Минхо, который утром втихаря слинял. Джисон заворачивает в переулок к гаражам, пытаясь найти себе место. Ночь Рождества была ужасна с самого начала, разве что Минхо рядом под боком как-то скрашивал настроение и усмирял гнев и агрессию Джисона. Сейчас же Джисону хотелось выть, пинать камни и рвать на себе волосы. Он видит первый гараж и с грохотом бьёт по железной двери так, чтобы саднило кулак и звенело после в ушах. У Джисона стекает тонкая струйка крови по дрожащей ладони. Надорвалась кожа, а вместе с ней — последний нерв. Джисон падает в сугроб, достаёт из кармана смятую пачку украденных у отца сигарет и резко вбирает в себя режущий горло дым. Пальцы нервно теребят телефон в кармане. Джисону страшно почему-то его доставать, словно всё, что он увидел ночью, тут же мелькнёт перед его взглядом. Джисон зажмуривается. — Блять… Глубокий вдох, мороз щипает за щёки. Джисон вспоминает эту беспокойную ночь, в которой Минхо на его кровати постоянно ворочался. Он что-то всё время шептал себе под нос, но Джисон никак не мог разобрать, что именно. Пришлось Минхо укутать в одеяло посильнее, погладить по голове и попытаться разбудить, но не вышло. Парень только чуть-чуть успокоился, перекатившись на другой бок. А Джисон так и не смог заснуть. В груди что-то саднило. Хотелось курить, и Джисон поддался этому чувству, покинув мягкую постель. Он схватил мобильник и потопал к окну, приоткрывив форточку. Она с громким треском поддалась лишь с третьего раза, но даже так Минхо не шелохнулся, только сильнее нахмурился. Ядовитый дым обволакивал лёгкие. Прямо как сейчас, когда Джисон сидит, подперев плечом железную стену гаража. Только сейчас на место необъяснимой тревожности пришла агрессия. Подавить её оказалось очень сложно, да так, что Джисон, не увидев утром Минхо рядом, пошёл петлять по районам, дойдя до самой Льдянки. Джисон снова сжимает в руке телефон, на этот раз его доставая. Он выкидывает бычок, втаптывая его в сугроб, и пилит взглядом экран блокировки. В голове лишь: «ебаный Хван Хёнджин». А в руках — дикое желание въехать по его противной, ублюдской морде. Джисон прикрывает веки. На секунду кажется, что он просто устал, что всё, что увидел, было галлюцинацией: ночные сигареты, морозный воздух, обмороженные пальцы, сонный Минхо рядом. Но нет — он до сих пор чувствует в теле мерзкую вибрацию от тех уведомлений. Когда телефон пискнул, он машинально захлопнул форточку, сбив пепел на подоконник, и опустился на край кровати. Дважды зевнул так, что слёзы выступили в уголках глаз. Он взглянул на Минхо, который лежал, свернувшись, ровно дышал. И, не думая, Джисон провёл пальцем по экрану, открывая диалог с Хёнджином. Пара фотографий. Серые квадратики, которые грузились так медленно, что он успел бы выкурить ещё одну сигарету. Интернет тянулся как жвачка, а глаза слипались от усталости. Но когда изображения наконец проявились, словно порвались какие-то внутренние плёнки. Слипшиеся от усталости ресницы даже не моргнули. Сердце — да. Первый удар — в грудь, второй — в горло. Он смотрел на экран и не верил. Там был Минхо. Маленький мальчик-ягнёнок, распятый порочностью. Он стоял на коленях перед священником, уткнувшись носом в его ширинку. Он держался за его бёдра, пока тяжёлая рука Святого Отца сжимала его белоснежные волосы. Пушистое облако, которое Джисон любил гладить, было опорочено Богом. Джисон сглотнул, нервно выключив телефон. А потом снова посмотрел, пролистал фотографии, сделанные с разных ракурсов, туда-сюда. Хёнджин писал какие-то глупости и пошлости, а Джисону хотелось его заткнуть. Но он не мог. Как и спать больше тоже не мог. И обнимать Минхо не мог, потому что стало страшно. Теперь, стоя на морозе, он чувствует всё это разом. И ещё — тупую боль в груди. Ту, которую не затопчешь, как бычок в снег. Джисон делает шаг назад, глубоко вдыхает ледяной воздух и открывает глаза. Внутри всё колотится, как от удара — и он наконец понимает: после этих фотографий жизнь Минхо будет разрушена. И Хёнджин это прекрасно знал. Поэтому Джисон отряхивает с себя снег, зная, что сегодня прольется чья-то кровь.

❅❅❅

У Хёнджина пухнет голова. Ночью после увиденного в церкви настроение у парня поднялось, и, даже не дойдя до Солнечного, он поплёлся обратно домой, ехидно улыбаясь. Джисон не отвечал, но фотографии просмотрел, а после совсем вышел из сети. И, наверное, Хёнджин поступает как ублюдок, но его это мало волнует — он давно плевал на всех. Вот только на Джисона — нет. Джисон его друг, его плечо, его третий кулак, который начал разжиматься. Видеть, как Джисон становится милостивым к кому-то, тяжело и даже больно, потому что, кроме Джисона, у Хёнджина почти никого нет. Хёнджин мало на что надеялся, отсылая эти фотографии другу. Но просто верил в его благоразумность: что тот наконец поймёт, кому именно помогает. Минхо в глазах Джисона — бог, но Хёнджину кажется, что никакой он не бог и не распятый Иисус. Минхо — маленький выродок, который опорочен изнутри. И сейчас Хёнджин таращится в потолок собственной комнаты, стараясь не нарушать тишину дома. Ночью он припёрся поздно, а под утро отец с Кимом и его матерью куда-то свалили. Хёнджин даже не получил по лицу за вечернюю выходку. Но он знатно ночью напился, украв из гостиной начатую бутылку амаретто. Проснулся к двенадцати от дикой сухости во рту и в полном непонимании того, зачем он вообще проснулся. У Хёнджина кривятся губы в улыбке, когда он вспоминает ночь. Он хмыкает на то, что Джисон так и не ответил, и пишет ему пару сухих сообщений типа: «Не хочешь встретиться?», будто тех фотографий вовсе не было. Будто Минхо этой ночью не смешали с грязью, выставив на всеобщее обозрение. Мысль давить на Кима через Минхо, а на Минхо через Кима теперь кажется ещё больнее, ведь после того как эти фотографии увидят все остальные, жизнь Минхо начнёт в Сноу-Ридже по кирпичику разрушаться. И как бы Джисон ни хотел его защитить — не получится. Законы морали ему не под силу переписать. Хёнджин только надеется, что тот не предаст себя и свои принципы. Отлепить себя от кровати тяжело, но ещё тяжелее заставить себя почистить зубы, окунуть лицо в прохладную воду и расчесать гнездо на голове. Хёнджин по своей натуре всегда выглядел презентабельно: у него была красивая мама, острые черты подбородка достались от отца, а противный и ублюдский характер был высечен ремнём и отсутствием полноценной любви. Наверное, судить Хёнджина нельзя, как минимум потому, что сначала пересудить нужно будет всех вокруг него. Поэтому он думает, что вседозволенность всегда будет безнаказанна. Порицание отца его не волнует, жалость мачехи — тоже. Ким Сынмин никогда не стоял в приоритете Хёнджина и никогда не станет его братом по существу. Законы мира на него действуют плохо, и живёт он ото дня в день, даже не переживая, что в один момент может умереть. И что, возможно, этот день может стать для него последним. Хёнджин выползает на кухню, по пути засовывая в рот ломтик хлеба. Желудок жалобно стонет, виски гудят — кажется, Хёнджин готов вскрыть себе черепушку, лишь бы стало лучше. Он снова пролистывает чаты, но никого из друзей нет в сети. Тоскливо, но идти искать их не хочется. Парень только собирается приложить телефон к уху, чтобы позвонить Джисону, как в дверь настойчиво стучат. Причём не один раз, а всё то время, пока Хёнджин, разрываемый болью в голове, ползёт к двери. Наверное, стоило бы сначала посмотреть в глазок, оценить ситуацию по ту сторону, но уставший и совсем не думающий Хёнджин этого не делает. Зря: так можно было бы избежать участи, сразу поняв, что Хан Джисон не в лучшем настроении ещё со вчерашней ночи. Он влетает в квартиру резво, не то чтобы с ноги, но сносит Хёнджина. Тот болезненно прокатывается по полу прямо к залу, стучит затылком о кафель, считая во рту зубы. Первый удар прилетает в живот, потом его встряхивают, но Хёнджину это никак не помогает: в глазах плывёт. — Ты совсем сдурел? — Хван пытается выплюнуть слова Джисону в лицо, но выходит погано. Как минимум потому, что лицо перед ним мутное. — Это ты поехал крышей. Что за хуйню ты мне скидываешь? Вопрос явно риторический. Потому что только дурак не смог бы понять, что именно происходит на тех фото. Сложить два плюс два несложно, но Хёнджин знает, что Джисон всё равно будет искать совсем другой ответ и добьётся своего. Но факты не переубедишь, и Хёнджин на это лишь хмыкает. Чувствует, что хватка на его шее слабеет, но Джисон всё ещё сидит на нём сверху, прижимая к полу. — Так тяжело видеть правду? Что твой мальчик местная шлюха? — Хуйню не неси, — Джисон зло зыркает, стискивая челюсть. Наверное, стоит к Хёнджину прислушаться, но никак не выходит. Не может это быть правдой. — Ты только это видел? Ты что-то знаешь, что делаешь такие выводы? — А мне стоило остаться на продолжение? Знаешь, присоединяться не хотелось. На какое, нахуй, продолжение? Джисон тяжело дышит, вспоминая, какого разбитого Минхо он притащил в ту ночь домой. Как у него тряслись конечности, как он не мог поднять головы, потому что было стыдно. Джисону даже не хотелось думать, сколько часов Минхо провёл на холоде, прежде чем смог вырваться из этого ада. И какое здесь продолжение? В виде чужой смерти? — Что, Джисон? Разочаровываешься в нём? — Удали фото. — Что? — Хёнджин в непонимании моргает, снова чувствует чужую силу на своём теле, когда Джисон хватает его за грудки. В голове сплошная каша. Перед Хёнджином не Джисон, а так, размытое пятно, которое называется его другом. — Я сказал: удали эти гребанные фотографии. Под пальцами у Джисона трещит чужая майка вместе с оставшейся надеждой на людей. Сноу-Ридж воспитывает изуверов, закаляя их вечной зимой и страшными историями про дебри леса, откуда торчат пики гор. Джисон знает: бить Хёнджина — не выход. И ссориться с ним не хочет. Но Минхо не заслужил. У Джисона есть хоть какие-то принципы. Но Хёнджин выплёвывает лишь ядовитое: — Нет. И Джисон бьёт. Чувствует, как под костяшками хрустят зубы и нос. Наверное, уродовать такое красивое лицо тоже грех, но Джисону плевать, потому что прямо сейчас топчут и его чувства тоже. Они катаются по кафелю, как две беспризорные псины, пачкают друг друга кровью, вгрызаясь в глотки. Они не те, кто должны друг с другом драться, потому что знают: отсюда никто не выйдет победителем. Но Джисон побеждает, потому что состояние Хёнджина изначально подбито. Потому что бить в пах больно. Но получать по сердцу — ещё больнее. — Ублюдок, — Джисон встаёт с Хёнджина, вытирая тыльной стороной кисти разбитую губу. Вкус крови противен, он застревает в горле. В глазах рябит, но Джисон тащится к кухонному столу, где валяется чужой телефон. Он старенький, глючит до невозможности, но фотографии, собака, делает хорошие. — Говори пароль, — Джисон садится на корточки возле хрипящего Хёнджина — у него заплыл глаз, а по щеке от брови течет кровь. Наверное, Джисон потом обо всё этом пожалеет, но это будет потом, когда он будет уверен, что с Минхо всё в порядке. — Пошел нахуй, — смеётся Хёнджин. — Сука, — Джисон не может предположить, что Хёнджин мог поставить на пароль, поэтому действует решительнее. Вскрывает крышку, ломая симку. Телефон летит в урну, вместе со всеми фотографиями. — Найду тебе другой. Джисон встаёт с пола, разминая шею. Куртка полностью съехала с тела, а шарф валяется в другой части зала. Он медленно собирается, будто ждёт хоть каких-то слов от друга, но тот только хрипит. Выжидает, наверное. И кидает острые слова прямо в спину: — Мог бы просто сказать, что сам с ним трахаешься, — Хёнджин смеётся, раскидывая руки звездочкой на испачканном кровью кафеле. — Может, ты меня и побил, но втоптан по итогу в грязь ты. Друг. И где-то под плинтусом чужой квартиры осталось надломленное сердце Джисона.

❅❅❅

— Ты меня вообще слушаешь? — М? — Господи, Минхо. Тебе совсем наплевать на всё, что я делаю? Минхо медленно переводит взгляд на стоящую в проёме комнаты женщину. Она, скрестив руки, постукивает пальцами по локтю. Нервничает, закусывает губы, всё время поправляет свою белую рубаху. Серебряный крестик катается между грудей. Лицемерка. Обманщица. Минхо ненавидит её и свою раскалывающуюся от усталости голову. Дурацкие остатки сна осколками впиваются в подсознание, вызывая тяжесть в груди. Минхо снова отворачивается к окну, следя за тем, как Сноу-Ридж заметает очередной метелью. В этом чёртовом городе все взращённые насилием, вечная зима — их кара. Минхо только сейчас это понимает, полностью прочувствовав всё на себе. — Посмотри на меня. — Но ему всё ещё приходится повиноваться. Он упирается щекой в колено и смотрит на маму снизу вверх. — Я звонила Святому Отцу, он сказал, что ты вчера сбежал. Минхо фыркает. Он не сбежал. Противные, влажные руки всё ещё фантомами касаются его спины и подбородка. В носу всё ещё колет запах сгоревших свечей и ладана. И этот дурацкий сон. Минхо зажмуривается. Он, кажется, проснулся на чужой кровати в поту. Глаза всё ещё щиплет от безысходности, которую он ощутил той ночью. — Ты не имеешь права… — Мне всё равно. Минхо тихо её перебивает. Она — мама — тоже как в том сне. Только вместо белой рубахи на ней висела, как на мертвеце, ряса. Руки перелистывали Библию, с которой она не расставалась с самого рождения Минхо, словно Бог — это её единственная любовь и надежда. Холод не отпускал. Минхо сидел на подоконнике, чувствуя тепло от батареи, но толку от него почти не было. Внутри оставалась та же морозная пустота, что и на алтаре высоко в горах Сноу-Риджа, где его держали прикованным. Он проснулся давно, но ощущение камня под спиной и ледяного воздуха никуда не делось. Сон не отличался от правды, и тело помнило каждую секунду. — Мне не всё равно, — голос мамы заглушается прокручиваемой кассетой реквиема. Минхо вздыхает. Разговоры с ней — сплошная безнадёга. Женщина медленно заходит в комнату, останавливаясь где-то посередине. На неё падает лишь тусклый свет настольной лампы. — Ты опозорил нас, Минхо! Ты же знаешь, что отличаешься от других. Минхо зажмуривается, качая головой. Но он не единственный. Альбиносов в этом жалком мире куча. Неужели все они так же страдают? Минхо хочется закрыть уши руками и слиться со стенкой. Минхо хочется исчезнуть. Минхо хочется сжать её горло, лишь бы она заткнулась. — Ты другой. А Святой Отец даёт тебе шанс быть чистым! Он хочет помочь тебе смыть это… Минхо видит: ей страшно. Она смотрит на его белесую, потрескавшуюся от холода и морозной ночи кожу, видит его пушистые белые волосы, которые не перекрасить без последствий никакой краской. И вместо любви в её глазах лишь одно отвращение. «Святой Отец хочет помочь…» — она всегда так говорила. И Минхо молился, но всё перешло черту именно здесь. Где его опорочили, где забрали последнее чистое и невинное, что оставалось в нём. Вместо лекарств мать продала его Церкви. Минхо резко поднимает голову, его вишнёвые глаза блестят в тусклом освещении комнаты. — Смыть?! Ты ему продала меня, мама! — Минхо сползает с подоконника и за пару шагов подходит к женщине. Она отшатывается. — Ты просто хочешь от меня избавиться… Он смаргивает с глаз влагу. Минхо знает, будь у матери чуть меньше морали, она бы его убила. Но она не смогла сделать это даже в его сне. Минхо помнит. Она заносила над ним нож, Минхо помнит за её спиной Святого Отца, который нашептывал ей что-то на ухо. Он там не был любим. Женщина прижимает руку к груди, хватаясь за крестик. — Не смей! Я пытаюсь тебя спасти! Я отдала все свои силы, чтобы сделать тебя хорошим и нормальным человеком. А ты пренебрегаешь этим. Минхо жмурится, сжимая по бокам кулаки. Тихая музыка в комнате назойливо впивается в подкорку сознания. Во сне… Во сне она не убила только потому, что ей этого сделать не дали. Головная боль не отпускает его с самого пробуждения, страх, что с этим разговором сон станет явью, только усиливается. Минхо отмахивается от матери. — Ты никогда не пыталась меня спасти. Ты всегда думала лишь о себе и что о тебе подумают люди, — он подходит к ней ближе и шепчет в лицо. — Из нас двоих — ты монстр, мама! Не я. Минхо лежит на полу. У него горит щека от хлёсткого удара, а в ушах всё стоит противный хлопок двери его комнаты. В животе только тепло от чая Джисона, которым он поил Минхо прошлым вечером. С этого времени в его желудке больше ничего не было. Парень сворачивается в клубок на холодном полу, он медленно погружается в сон, где всё то же остриё горы, лязг цепи и занесённый над его головой серебряный нож в руке у собственной матери. Минхо бы принял смерть, но маленький ягнёнок, раненный вместо него и убежавший в лес, забрал эту жертву. И Минхо почему-то уверен, что зверь умер вместо него. Он засыпает на холодном полу, думая лишь о том, что ему очень жаль, что, несмотря на всю свою порочность, он продолжает надеяться, что Джисон останется с ним рядом. И впервые искренне молится, чтобы тот побыстрее его снова нашёл.

❅❅❅

Размеренный стук сердца. Тихий хлопок, а потом снова жалкое тук-тук-тук. Пульс учащённый, шея и подмышки вспотевшие. По полу проносится вибрация, достигая ватного тела. Минхо приходится встать с досок, проползти на коленях, потому что в глазах при резких движениях сразу темнеет. Последнее, что Минхо видит перед тем, как телефон вырубился, — имя назойливого пацана. — Джисон, — удаётся проговорить лишь губами, в горле все першит и скребет. Оказывается, всё это время окно в комнате было приоткрыто. Женщина, названная матерью, даже не позаботилась его закрыть. Подоконник замело снегом. Минхо дрожит, сжимая губы в тонкую линию. Хочется выпрыгнуть из этого чёртового окна, но так, чтобы умереть. Но не получится же: улицы замело сугробами, второй этаж сломает ему только руку или ногу и ещё больше опустошит кошелёк матери. Это будет хуже, чем смерть. Придётся пробовать снова, но вот только Минхо сам со смертью не сильно хочет встречаться. И перед Богом оправдываться тоже, если Он всё же есть. Не получится. Минхо утыкается носом в колени, сидя под подоконником и собирая макушкой пыль с батарей. Джисон зачем-то звонил, но телефон отключился. Минхо почти этой штуковиной не пользуется, толком не заряжает. Телефон от старости на морозе садится слишком быстро, почти незаметно. И всегда не вовремя. Но время в этот раз не ускользает: задремать от холода Минхо не даёт громкий стук. Теперь не сердца, потому что будь оно здесь — от такого точно бы остановилось. Приходится встать, поцеловать плечами косяки дверей. Матери в квартире почему-то не оказывается, приготовленной еды тоже. Минхо видит в гостиной толстый томик с помятыми уголками Библии. Кривится и по пути в коридор специально закатывает его под диван, чтобы было похоже на кару Божию. Но понимает, что создаёт только себе проблемы. Мать сразу придёт к нему, а если книгу найдёт сама, то сверху ещё и побьёт. Возможно, Минхо нужно хоть немного боли, чтобы почувствовать — он существует. Но становится больно не физически, а душевно, когда дверь легко открывается, а в коридор квартиры влетает промёрзший от холода Джисон. Больно, потому что Джисон его почему-то обнимает. Больно, потому что он какой-то весь помятый и, оказывается, побитый. И ещё больнее, потому что Джисон нежно касается лица, пытаясь понять, всё ли хорошо. Навряд ли ему это удаётся, потому что «хорошо» для Минхо — редкость, почти невозможность. Особенно после прошлой ночи. Особенно сейчас, когда перед ним тот, кто прицепился к нему полипом и никак не может отпустить, несмотря на то, что видел и делал. Минхо кажется, что не в природе Джисона заботиться, но делает он это так хорошо и мягко, что Минхо из раза в раз ведётся. — Почему ты дрожишь? И Минхо отвечает вопросом, потому что говорить о себе совсем не хочется. — Почему ты побитый? Джисон вздыхает, качая головой. Минхо видит: Джисон опустошённый, тоже весь продрогший. От него пахнет зимой, ментоловыми сигаретами и сажей. Запах Сноу-Риджа давно въелся в кожу, став естеством всех жителей. — Нам стоит поговорить, — Джисон говорит серьёзно, но взглядом мажет мягким, хватая ледяную ладонь Минхо. Сжимает. Наверное, просит согласия. Разрешения. Возможно, пройти в дом и остаться. Минхо страшно: говорить о серьёзном он не любит, а ещё непонятно, когда ушла и вернётся его мать. Если увидит Джисона — Минхо из церкви не выйдет никогда. Но он уступает, чувствую тепло чужой ладони. Кажется, даже перестаёт так сильно дрожать. — Давай поговорим. Только о чём? Почему Минхо ушёл? Почему он оказался в лесу — они же так и не обсудили. Почему Рождество Минхо не праздновал дома, а сегодня весь день снова не отвечал на телефонные звонки? О чём именно Джисон хочет поговорить? Пока тот раздевается, Минхо бегает по квартире и собирает аптечку. Джисон в это время плетётся к кухне, наверное, интуитивно. Немного хозяйничает: находит чашки и чайник, какой-то невкусный чай, который Минхо дома никогда не пьёт. — Никакого разнообразия, — Джисон машет почти пустой упаковкой перед носом парня. Минхо жмёт плечами. Он дома почти не существует. Сидит в своей комнате и без надобности не вылезает. Сейчас только машет перед глазами Джисона перекисью. Тот их закатывает, но краешком губ улыбается. — Да брось. — Ты всегда заваливаешься ко мне побитый, поэтому я решу, что делать. И Джисон даёт на это власть, позволяя посадить себя на стул. Он подставляет лицо, куксится, шипит, когда становится очень больно на открытых ранах. Минхо на них дует и шепчет короткое «потерпи». И Джисону страшно теперь с Минхо говорить о том, о чём им стоит поговорить. Страшно показать те фотографии. Страшно узнать правду. А вдруг это окажется правдой? — Эй, я всё, — Минхо ерошит волосы Джисона, выводя того из транса. Садится тоже за стол, залезает на стул с ногами и ждёт. — Говори, что хотел. У нас мало времени. Возможно, Минхо совсем чуть-чуть Джисону врёт. Если мама уходит, ничего не сказав, значит, она обижена и вернётся через ночь, если не позже. Она в таких случаях никогда не оставляет дома еды. Наказывает. Но Минхо привык. Он старается не замечать её в принципе каждый день. Джисон весь мнётся, крутит в руках чашку с чаем, пропихивая её в ладони потом Минхо. Они так глупо еще некоторое время играются, передавая тепло из рук в руки, пока она окончательно не остаётся у Джисона, и тот не отпивает коричневую жидкость. Время ускользает сквозь пальцы, и Минхо не видит смысла дальше тянуть: Джисон хочет поговорить, но почему-то молчит. Только раздражает своим нервным дерганием ногой. — Так с кем подрался? — Минхо скучающе обводит взглядом чужое лицо. Вообще-то Минхо Джисона жалко, немного обидно и совсем чуть-чуть в сердце больно видеть его таким. Но он только закусывает губу, не подавая вида. Джисон же ожидаемо фыркает и прячет взгляд в кружке. — Ты сам хотел поговорить. Говори. Диалог не клеится. Они оба чувствуют это натяжение под потолком. Слишком много недоговорённостей и нежелания разбираться в чувствах, которых априори не должно между ними быть. Наконец Джисон фыркает: — Хёнджин, — и прежде чем удивлённый Минхо успевает что-то сказать, добавляет. — Но ему сильнее досталось. — Вы же друзья. — Но это не значит, что я не могу ему вмазать за всякую хуйню. «Тем более если это касается тебя». Джисон об этом только думает и проглатывает. Потому что это тяжело объяснить. Объяснить, почему Джисону не всё равно. Почему на Минхо хочется смотреть мягче, чем на других. Почему Минхо хочется касаться только нежно, со страхом что-то в нём повредить. Почему Джисон хочет его защищать каждый раз. Но, наверное, всё получается плохо. Потому что Минхо в конечном счёте страдает. И будет страдать прямо перед Джисоном, стоит тому вытащить из куртки свой телефон. Минхо видит эти нервные колебания Джисона. Видит, как тот крутит в пальцах телефон, как отводит взгляд, стараясь не смотреть в ответ в глаза Минхо. И от этого ужасно страшно, что случилось что-то непоправимое. Неужели Джисон обижен, что Минхо ушёл после ночи, ничего не сказав? Начать снова приходится первым. — Джисон, что случилось? — Минхо пытается словить на лице Джисона что-то хорошее, но морщинка на лбу только углубляется. Джисон поджимает плечи. — Ты же не просто так пришёл, говори уже. Минхо двигается на стул ближе к столу, заковывая себя в клетку. Край столешницы упирается в грудь. Минхо уже хочет потянуться к чужой ладони возле кружки, но вовремя себя одёргивает. — Джисон… — Что ты делал ночью в лесу? — Что? Джисон вздыхает, отталкивает от себя кружку с чаем, поднимает наконец опущенную голову и смотрит прямо Минхо в глаза. Теперь прячется Минхо, ему страшно показать снова свою слабость в дрожащих зрачках. Он ерошит белёсые волосы и натягивает рукава свитера до пальцев. — Почему ты был на той трассе? Почему ты в такой холод не был дома? Почему… Только не ври мне, Минхо. Но Минхо не собирается врать. Он просто вообще не собирается ничего говорить. Джисон не должен этого знать и слышать. Как это будет звучать: мною пользуется священник? Моя мать верит, что каждый вечер я просто много молюсь и учусь играть на органе. Да, Джисон, мальчик, которого ты защищаешь, — просто шлюха. И нет, Джисон, я не могу дать отпор, потому что я слаб и каждый раз мне чертовски страшно и больно. Нет — Джисон не должен этого слышать, ведь если он узнает, Минхо снова останется один. — Минхо… — Джисон смотрит мягко, почти ласково. У него слегка кровоточит бровь, но это не страшно, ведь самое страшное, что Минхо отдаляется. Но Джисон давит. — Минхо, посмотри на меня. Пожалуйста. Минхо поднимает взгляд. Глаза ещё не слезятся, но в горле скребёт отчаяние. От Джисона он точно не сможет убежать, потому что даже этого не хочет. — Я не… — Минхо сглатывает. — Так вышло. Я заблудился… И… — Минхо, я попросил не врать. — Почему ты думаешь, что я вру?! Потому что по-другому не может быть. Потому что в твоих глазах цвета вишни отражается всё твоё несчастье. Джисон вздыхает, включая дисплей телефона. А после просовывает его в руки Минхо. Телефон падает. Наверное, Минхо должно быть жаль, потому что по экрану разрастается новая паутинка трещин, но вместе с ней в сердце что-то тоже дребезжит. — Ч-что?.. — Минхо скрипит стулом, скрывая в рукавах свитерах дрожь пальцев. Это не может быть правдой. Джисон не мог так с ним поступить. Даже если бы видел. Не мог же. И Минхо забывает, что когда он бил колени о холодный кафель церкви, Джисон был с семьёй. Что когда Минхо унижался, чувствовал ненавистный запах чужой плоти, Джисон кутался в плед и старался заснуть. Минхо всё забывает, потому что уверен — Джисон его возненавидит. — Ты врёшь мне. А я просто хочу знать правду. Ты же не такой… Да? Не такой… Какой? Шлюха ли Минхо? Или Минхо не такой, который может быть с человеком своего пола? Какой не такой? Минхо страшно, он даже не предпринимает попыток бежать, скручиваясь на стуле. Кухня становится еще меньше. — Минхо… — Что?! — он всё же вскидывает голову, продолжая обнимать себя за плечи. — Что ты хочешь услышать? Что я «не такой»? Но… но… — это всё больше похоже на истерику, чем на внятный ответ. Но Минхо должен это сказать. Должен избавиться от единственного человека, который принял его таким повреждённым. Неправильным. Мерзким. Сатанинским отродьем. — Ты хочешь услышать, что я не шлюха? Что мною не пользуются как хотят каждое воскресенье? Что я не могу дать отпор, потому что мне страшно? Что ты хочешь услышать? Я пытался. Пытался умереть, но у меня не вышло. Я пытался бежать, и в США это получалось: меня просто ненавидели, просто трогали. Но здесь всё изменилось. Я не… Я не могу… Минхо плачет, горбится в спине. Позвоночник укрывает тёплый свитер, но Минхо по-настоящему сейчас обнажён. Он сжимает пальцами волосы у корней и тянет. Лишь бы избавиться от зуда внутри. Он никогда не будет прощён Богом. Он никогда не будет очищен от того, что его опорочило. Он никогда не будет любим и желаем. Потому что он давно опустился на дно, из которого не выбраться. Джисон тоже уйдёт. Поэтому Минхо его отталкивал. Поэтому убегал раньше, чем тот открывал глаза. Поэтому просил бить, а не обнимать. Минхо не хотел никогда, чтобы его жалели, потому что он слишком сильно к этому привыкал и начинал любить. Джисона любить нельзя — это опасно. За это можно получить по лицу. Минхо царапает себя ногтями, задыхаясь. А после чувствует в волосах тёплую руку, размыкающую его пальцы. И сердце не выдерживает, срываясь на истошный хрип. Минхо ударяется головой о край столешницы, чувствуя острую боль. А его продолжают тянуть тёплые руки — совсем не нежные, со стёсанными до ран костяшками. — Просто ударь меня посильнее, пожалуйста, Джисон. Я не вынесу… Но Джисон не бьёт, только пытается поднять тяжёлую голову Минхо. Он гладит по волосам, пытается зацепиться пальцами за дрожащий подбородок, но не выходит. Минхо вечно ускользает. Джисону приходится хлопнуть его слегка по щеке, чтобы усмирить истерику. Джисону тоже больно отчего-то на это смотреть. — Никуда я не уйду. И эти фото не я сделал, Минхо. По ебалу получил Хёнджин, ты слышишь меня? — Минхо качает головой, его взгляд поплывший. Глаза красные-красные, а кожа блеклая-блеклая, как у трупа. — Извини, ягнёнок, я просто хотел… Хотел, чтобы ты открылся. — Я противный. — Да у тебя не очень красиво текут сопли с носа, а еще ты плюешься мне в лицо. Но, думаю, я это как-то переживу, — Минхо криво улыбается, продолжая плакать. Джисон странный. И Джисон ужасный. Но Минхо не лучше, и, кажется, между ним это все же не любовь. — Зацепись за мою шею. — Ч-то?.. — Джисон цыкает, перехватывая чужие руки. Он кидает их небрежно на свои плечи. — Держись. — Что? У Минхо одна реакция на Джисона — убитая удивлённость. Тот легко поднимает его со стула, легко находит скудно обставленную комнату, а после очень легко укладывает парня на жёсткую кровать. Она никогда не сравнится с кроватью Джисона, где всё пространство занимают подушки и тёплые пледы. Мягкая натура Джисона никогда не вязалась с его суровым взглядом и вечно побитым лицом. А после всего он легко ложится рядом, словно это нормально: делить постель со шлюхой… — Ты не шлюха, Минхо, — ты чертов мученик божий, ангел, распятый бог. — На твоём месте могла быть девушка. А на месте девушки ещё кто-то. Ты это не выбирал. И об этом знаю только я и Хёнджин, который валяется на кафеле своего дома с расквашенным лицом. Я пообещал не давать тебя в обиду. — Кому? — Минхо постепенно успокаивается. Его тело все еще мелко подрагивает, но чужое тело рядом словно забирает всю боль. — Себе. — Ты не должен, я… — А я не то, чтобы хотел, — Джисон поворачивается на бок, сжимая губы. Поддаётся своему чувству и запускает пальцы в перьевые волосы Минхо. Как облако мягкие. — Просто увидел тебя, и захотел защитить. — Это все равно неправильно. Ты не должен со мной дружить. Ты не должен отказываться от своих друзей из-за меня, — Минхо снова обнимает себя. Его конечности медленно мёрзнут, потому что тело снова находится в стрессе. И Минхо никак не может согреться, все больше калеча себя. — Я не отказываюсь. Я с Хёнджином поговорю, и еще дам ему в морду для профилактики. Он не должен творить такую хуйню. — Но его понять можно. Тебе тоже должно быть противно. — Мне противно, — Джисон хмурится. — От ублюдка священника. Ты ребенок. И я ребенок. Это неправильно. — Ты бы не позволил с собой так поступать. А я позволил, и это противно. — Потому что ты — не я, — Джисон приподнимается на узкой кровати, нависая над Минхо. — И в церковь ты больше не вернешься. — Я не могу… — Можешь. — Это единственный способ, чтобы очиститься. Я не могу… Джисон сжимает плечи Минхо, встряхивая. На глазах парня снова поступают слёзы. — Ты вообще слышишь себя? — Джисону больно видеть разбитого Минхо, больно ощущать в руках чужую дрожь, больно видеть безысходность чужих малиновых глаз. — Ты… ты неземной, Минхо. Ягнёнок, ты больше не вернешься в церковь. Я не позволю. — Джисон, прошу… — Не вернешься. Минхо плачет, надрывно так. У него першит в горле, в голове засела тупая боль. И прежде чем выключиться от переизбытка эмоций, он ощущает единственное, за что может ухватиться в данный момент: чужие руки на своих выпирающих лопатках и совсем невесомый поцелуй в пушистую макушку.

❅❅❅

Джисон всегда слушал заевшую пластинку в своей голове: ничему хорошему в этом мире нет места. Когда-то отец ему сказал, что хорошим быть парадоксально плохо, ведь как бы ты по-доброму ни относился к людям, тебе кто-то всегда сделает больно. И все эти баннеры, распятые словно на кресте вдоль трассы в город: «Поступай с людьми так, как бы хотел, чтобы они поступали с тобой», — полная ересь, написанная фанатиками для фанатиков. Так и выходило. Ведь как бы Джисон в детстве ни старался дружить по доброте и совести, его бросили, оставили на растерзание взрослому, который в конечном счёте ударил, но посильнее, чем кто-либо прежде. Джисон совету отца слушался, очень долго вникал и понял, что люди вокруг него будут получать столько, сколько заслужили. Хёнджин получил в морду по делу, и если надо было, Джисон ему и пальцы бы отрезал, чтобы больше такого не повторилось. Благо ограничился одним лишь разбитым до состояния непригодности телефоном. Минхо лежит рядом, подрагивая во сне от холода. Он не заслужил ничего из того, что с ним происходит. Джисон разглядывает его почти невидимые, белёсые ресницы и такие же светлые брови. Он запускает пальцы в облако ватных волос и злится: неужели это — повод для насмешек? Неужели Бог, которому Минхо молится каждый день, не способен защитить его от всего этого дерьма? Наверное, не способен, раз этот невинный ни в чём мальчик пропитан агрессией и часто думает о смерти. Джисон тянет воздух сквозь зубы, заставляя себя встать с кровати. Половицы скрипят под тяжестью мыслей. Джисон надеется, лишь бы сейчас не появилась проблема в виде мамы Минхо на пороге этой квартиры. Сам Минхо спит уже добрые несколько часов, даже солнце успело закатиться за горизонт. Пятки мёрзнут, а ладони потеют из-за пара над кружками с чаем. Джисон дёргает ручку холодильника и не находит там ничего съедобного: там валяется одна лишь пачка начатого маргарина и несчастный кусок затвердевшего сыра. Неправильно всё это — видеть чужую медленную смерть и понимать, что ты беспомощен в этой ситуации. Джисон вновь опускается на пол возле чужой кровати, чашки клацают дном и проливают капли жидкости. Тяжело это — осознавать, что не можешь ничего решить, потому что насилием и болью проблему не исправить и не вытравить. Что бы Джисон ни делал — всё будет бесполезно, потому что ему всего семнадцать и потому что Минхо точно такой же неповинный ребёнок, как и он сам. И всё, что Джисон может сделать, это сидеть на холодном полу чужой комнаты и думать, какой мальчик-ягнёнок Ли, чёртов Минхо, красивый. Минхо просыпается медленно, у него щиплет веки и стягивает солью щёки. Кажется, ему снова снилась смерть, снова снилась гора и его распятое на самой вершине тело. И тело знобит, и в груди всё сжимается, стоит ему наткнуться на два глаза, бессовестно рассматривающих его с пола. Минхо сглатывает, вспоминая, о чём они говорили, почему сейчас в теле так противно и тревожно — потому что Хан Джисон теперь всё знает. Всё самое страшное и мерзкое, что Минхо прятал в себе, что он бы не показал никому даже под остриём ножа. Минхо сжимается под одеялом, чувствуя дрожь. Нет-нет-нет, Джисон больше не должен видеть его таким разбитым. Ни за что. Никогда. Нет-нет-нет, Минхо, соберись. И все равно что-то надламывается в голосе: — Что ты тут делаешь? Будто этот вопрос имеет смысл. Будто Джисон не всегда поступал так, как хотел. И Минхо не понимает, зачем Джисону он, такой разбитый, поломанный, опороченный. Ненормальный. Джисон пожимает плечами, уходя от ответа. — Я сделал чай. Ты дрожишь, тебе стоит согреться. Джисон ставит одну кружку на прикроватную тумбочку, а свою все перекатывает из ладони в ладонь, чай совсем пить не хочется. И Минхо, походу, тоже, потому что он не двигается, только глупо переводит свои красные глазки в сторону кружки. — Не хочу. Мне это не поможет, — потому что я дрожу не из-за холода, а страха. — Тебе бы ещё покушать, — Джисон, кажется, совсем его не слушает. Он чешет подбородок и почти не смотрит на Минхо. Минхо пытается что-то ответить, явно что-то невнятное и такое неубедительное, что Джисон вновь его перебивает: — Ты когда в последний раз ел, Минхо? Минхо мотает головой. Джисон теперь смотрит, и лучше бы он этого не делал, лучше бы он игнорировал, лучше бы побил его наконец. Джисону забота не к лицу. Не к этому дурацкому лицу, из-за которого Минхо краснеет, как девчонка. — Минхо. Когда ты, бля, в последний раз ел? — это обречённость. Минхо сжимается, пытается унять дрожь. Он правда думает. Но не может вспомнить. Он ел. Если бы он не ел, он бы умер. Верно? Но Минхо не помнит. Поэтому снова качает головой. — Минхо?.. — Я не помню. Не знаю. Прошу, хватит… — Он зажмуривается, слышит чужой протяжный вздох, а после скрип половиц. — Пиздец, — Джисон встает на ноги, слегка шатается из-за того, что они затекли, и огибает кровать. Минхо резко садится, у него темнеет в глазах, но он упорно ищет взглядом пятно, похожее на Джисона, замершее в дверном проёме. — Ты куда? — За едой. Джисон делает шаг, но его тянут за рукав толстовки, едва ощутимо, чтобы остановить. Но Хан поддаётся. Потому что перед ним Минхо — и ему грех не поддаться и не играть по его правилам. — Ну что? Минхо напуган Минхо смущен. Минхо знобит. Минхо… — Не уходи. — Тебе стоит поесть. Магазин рядом… — Не уходи. — Я быстро. — Пожалуйста… — Минхо. — Прошу, Джисон. И Джисон падает на чужую кровать, она со скрипом прогибается под его телом. Минхо обнимает его, утыкается влажным и холодным носом в шею, надрывно дыша. Увидь их посторонний — одними кулаками бы не отделались. Но Джисон не может его отпустить и уж точно не может оставить, ведь ангелы умирают мучительно, но быстро. Исчезнет ведь. Растворится. И обнимает его Джисон бережно, касаясь его щёк своими стёсанными костяшками, и думает: лишь бы не плакал. — Я бы быстро вернулся, — Джисон шепчет в макушку. В его ключицах умиротворенное дыхание. — Если мама вернётся… — Минхо качает головой, отстраняясь. Он шмыгает, вытирает рукавом свитера потёкший нос и винит себя за слабость. Ты же никогда таким не был, Минхо. Что с тобой в последнее время происходит, чертов ублюдок? Он не знает. Не знает, почему позволяет Джисону оставаться рядом с собой, почему позволяет помогать. Это уму непостижимо, что Джисону он не противен. Что, узнав обо всём, он сохранит это в тайне. Минхо бы так не смог. Он еле-еле принимает себя и свою жизнь и плохо со всем справляется. — Я уже сказал. Ты не вернёшься в церковь, — Джисон дёргает Минхо за подбородок, приходится сжать покрепче, потому что Минхо начинает: «нет-нет-нет». Он брыкается, хотя знает, что слабее. Джисон сжимает его щёки. Джисон смотрит ласково-ласково. Джисон в этот же момент серьёзен, потому что больше не хочет смотреть на разбитого и покалеченного Минхо. — Мы что-то придумаем. Я придумаю. Вместо церкви будешь приходить ко мне и оставаться сколько пожелаешь. — Это глупо. Мама узнает. Святой Отец он… — Минхо, они — люди. Очень слабые люди, — Минхо снова опускает голову. Он дергает шнурочки батника на шее Джисона, в попытках подавить тревогу. — Ты справишься. Ты же уже убежал. — И пожалел… — Минхо… — Джисон опускает голову тоже, они стукаются лбами и жмурятся. Неправильно это — не они должны разыгрывать свою судьбу. — Я хочу помочь. И я помогу. Просто не иди в церковь. Убеги. Я обязательно тебе помогу. Минхо сдаётся, хотя знает, что блефует. Ничего из этого толкового не выйдет, он только всех больше разозлит. Никто не должен знать, что происходит в церкви и в его семье, но вышло так, что теперь это известно сразу двоим. И если с одним Минхо знает, что делать, то что со вторым — даже в голову не лезет. — Вот и славно. Всё будет хорошо, — Джисон приглаживает пушистые белые волосы Минхо ладонью, а после дёргается, что-то вспоминая. — Точно. Минхо на него отрешенно поглядывает, зажжевывая губу. От изнеможения и стресса снова клонит в сон, хочется зарыться в сырую подушку и проспать сутки. И Джисон при всем этом мельтешит перед глазами ярким пятном, выпутываясь из-под одеяла. — Я тебе кое-что принёс. Джисон быстро выбегает в коридор, его громкий топот слышен на кухне, но возвращается он так же быстро, как и убежал. Минхо, кажется, не успевает даже моргнуть, как ему под нос суют что-то большое, мягкое, ярко-красного цвета и пахнущее дешевым табаком. — Шапка? — Минхо недоуменно смотрит на мягкую вещь, сминая ее в ладонях. — Крутяк, правда? Я нашёл ее у Криса в лавке. Ты переверни-переверни. Джисон кивает, болванчиком дёргая головой. Так что-то и посыплется из его черепной коробки, и Минхо не уверен, что что-то благоразумное. Он медленно сминает вязаную ткань, разворачивая вещь лицевой стороной к себе. Посередине тонкими буквами вышито белоснежное «Angel» — кривовато, нитки так и торчат, явно от того количества времени, сколько живёт эта вещь. — Серьезно? Но несмотря на ворчащий тон, Минхо мягко улыбается, вздергивает брови, из-под ресниц поглядывая на Джисона. Тот улыбается широко-широко и ярко-ярко. Минхо думает лишь: придурок. Но почему-то ему за все безмерно благодарен. — Будто для тебя вязали, — Минхо фыркает, улавливая мельтешение сбоку. Джисон поступает не по-человечески, наваливаясь на парня всем своим весом. Просто несправедливо прижимает его к кровати, натягивая бестолковую шапку тому на голову. Минхо слёзно смеётся, надеясь лишь не заплакать. — Видишь, тебе идёт, — Джисон хлопает его по щеке и улыбается. Минхо закатывает глаза. — Придурок. — Но тебе нравится. Минхо улыбается. Нравится. Нрави… …шься. Ты. — Придурок.