Сноу-Ридж: мальчик-ягнёнок, сон об Исааке, 15:00

Двадцать два. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять. Двадцать шесть. Двадцать семь. Вдох. Сорок седьмая страница. Дверь комнаты поддаётся не с первого раза, рука соскальзывает с ручки, но Сынмин верит, что на его плечах сидит ангел-хранитель, потому что сегодня Хёнджин добирается до него не за двадцать девять секунд, а за тридцать две. — Ким! Какая-то безнадёга. День никудышный. С самого утра просто ужасный, когда Сынмин смог поднять себя с кровати не с первого, а со второго будильника. Это же надо было: готовиться к дурацкой контрольной по химии до двух ночи, которую отменили. Отменили! А химию Сынмин в классе знает лучше всех. Даже, кажется, лучше старого препода, который всегда бормочет себе что-то под нос. А потом Ли Минхо. Вообще-то, Сынмин что-то типа привязался за те дни, когда рядом с этим мальчиком не было Хан Джисона. Хан Джисона, друга грёбаного и всей душой ненавистного Хван Хёнджина. Привязанность… При… вязать. Это было ошибкой. — Долбаная дверь, — Хёнджин влетает в комнату с двух шагов и не скупится на силу удара, поэтому эта самая долбаная дверь с треском захлопывается. Родителей дома нет. Так бы влетело. Причём им обоим. — Чего лыбишься? — Выглядишь как клоун. — Сынмин сидит на кровати и смотрит на побитого Хвана поверх очков. Книга неприятно жжёт кожу пальцев. Глупая тревожность. Несмотря на своё остроумие и небоязнь язвить Хёнджину, каждый раз у Сынмина что-то сосёт под ложечкой. Он знает: Хван Хёнджин безбашенный, и удар у него сильный, поставленный. — Сильно смелым стал? А, Ким? — Хёнджин скалится, выглядит как измученный улицей котёнок. Он долговязый, сухой. Сынмин, когда его увидел, и не подумал, что Хёнджин дерётся с жестокостью животных. Ему бы куда-то в Штаты, быть моделью и сверкать на обложках журналов. Но вместо этого они оба застряли в вечной зиме и нечеловеческой жестокости. Сынмин ведь по натуре язва. Впервые ему каждый раз за это по лицу влетает. — От тебя, ублюдка, только так. Разве нет? — Сынмин знает, что выводит парня ещё больше из себя. Возможно, если бы Ким молчал, Хёнджин бы поиздевался и ушёл. Пострадала бы дверь, в крайнем случае — деревянное сердце Сынмина. Но не чьё-то тело или, упаси Господи, лицо. — Начал общаться с тем уродцем и ещё более мерзким стал, — выплёвывает почти в лицо. Хёнджин медленно ползёт к кровати. Видит, что запугивает: у Сынмина зрачки то расширяются, то сужаются. То ли от тупой злости, то ли от дурацкого разочарования. — Плохих людей себе в друзей выбираешь, Ким. — А кто хороший? Ты, что ли? Хёнджин же никогда Сынмина не рассматривал как друга, не то что брата. В первый день знакомства, когда их родители выбрались из Сноу-Риджа в город поприличнее и загнали своих сыновей в дорогой ресторан, Хёнджин зажал Сынмина в туалете. Прижал к стене, чуть-чуть придушил и начал угрожать. Вот только дальнейшая судьба их семей от Сынмина не зависела. В той же степени, как целостность его тела и лица, потому что Хёнджин ударил. А дома, за закрытой дверью, ударили уже его. Хёнджин улыбается и жмёт плечами. — Нет. — Хван упирается коленями в матрас кровати и подползает ближе к прижавшемуся к изголовью Сынмину. Книгу приходится отложить, последний раз кинуть взгляд на сорок седьмую страницу и даже не заметить, как Хёнджин близко подполз к его лицу. Впервые так близко, что можно уловить его горячее дыхание на собственной щеке. Хёнджин рефлекторно облизывает губы, наклоняясь к чужому уху. — Но не предам. Не предаю своих друзей. — Вау, у тебя есть принципы? — Сынмин наигранно удивляется. Снова язвит. Это вообще-то ожидаемо, поскольку Хёнджин то и делает, что трётся вокруг Джисона. Сынмин наблюдательный. Видит же, что Хан Джисон Хёнджину дорог, пусть и по-собачьи как-то. Тоже друг другу глотки грызут, но как бы любя. Хёнджин всегда звонит только ему. И гулять зовёт изначально Джисона, только потом — других, если тот занят. И всегда-всегда идёт подле его правого плеча. — Не то что у твоих друзей. Сынмин сглатывает. Нет у него друзей. Не было. Ага. Никогда. Дурацкий, Ли Минхо, почему ты меня уже несколько дней избегаешь? — Хуйню не неси. — Сынмин нажимает на плечо Хёнджина, но ожидаемо не может его оттолкнуть. Хван забавляется. Всё ещё дышит в ухо и смотрит в душу, копается там своими вонючими от сигарет пальцами. А после тянет руку к чужой шее, мягко сдавливает, заставляя смотреть на себя. — Дрожишь, хотя пытаешься язвить. Что? Тяжело слышать правду? — Что ты несёшь? — Сынмин искренне не понимает, мечется зрачками туда-сюда, пытаясь дышать ровно. Не получается. Хёнджин его злит, пугает, раздражает. А ещё ковыряет это остывшее отчаяние. Ли Минхо — не его друг. Но почему его отсутствие в жизни Сынмина так болезненно давит? — Минхо тебе не сказал? — Хёнджин видит непонимание в чужих глазах и смеётся. — Вау. — Что не сказал? Хёнджин садится Сынмину на ноги, придавливает к кровати. Всё ещё сжимает шею, а потом легонько похлопывает по его щеке. — Какой ты всё-таки наивный. Мозги есть, а кроме как рассчитывать свои химические формулы, пользоваться ими не умеешь. — Сынмин хочет что-то возразить, но снова получает ладонью по щеке. Не больно. Только чтобы заткнулся. От этого унижения появляется только злость. — Думаешь, такой, как Минхо, подружился бы с тобой просто так? Ты такой глупый. Это всё я. — Ты ублюдок, Хван, — Сынмин подрывается встать с кровати, но ладонь на его шее сжимается сильнее. — Нет-нет, братик, послушай. Я пообещал ему, что не буду его трогать, если он с тобой подружится. Мне было так грустно смотреть, как ты всё время один. Я думал, он тебе признается. Снова выставит меня ублюдком. Но какая жалость, он тебе не рассказал? Ну да, сейчас с ним Джисон, я его не смогу обижать. И ты ему, получается, больше не нужен. — Свали нахуй из моей комнаты, — Сынмин со всей своей скудной силой бьёт Хёнджина по торсу. Наверное, он бы даже не скривился, если бы не уже чьи-то побои. — Убирайся. — Подумай над тем, кто для тебя друг, братик. Может, я и ублюдок, но мы скоро станем семьёй. Дверь снова хлопает, теперь не так громко. Шея саднит. В горле что-то сдавливает. Сынмин очень хочет казаться сам перед собой сильным. Пытается проглотить эту горечь обиды и унижения. Каждый раз пытается. После каждой встречи с Хёнджином, после каждого грубого слова от себя и от него. Сынмин открывает книгу на сорок седьмой странице. Почему-то текст плывёт. Дышать тоже трудно. Наверное, в комнате из-за включённой дуйки слишком душно. Но Сынмину лень встать с кровати. Он бездумно перелистывает страницу. И начинает всё сначала. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Больно. Грёбанный Ли Минхо. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. …

❅❅❅

Сердцевина у Сноу-Риджа цветастая, особенно после Рождества. И как бы жители ни ненавидели свою жизнь и вечную зиму, они делали всё, лишь бы выколоть глаза смерти чем-то удушающе ярким. Центральная площадь пахнет выпечкой, парным молоком и вишневым чупа-чупсом, который сосёт рядом идущий Джисон. Солнечный район искрится старыми гирляндами и обледенелыми проводами. Жителей не особо волнует каток, в который превратились улицы, и еще меньше их волнует катастрофический мороз, в котором они родились и без которого они уже не знали жизни. Минхо хотел бы на этот счёт покривиться, но когда Джисон схватил его за руку и со злосчастных уроков увёл в центр города, Минхо не предпринял ни единой попытки, чтобы освободить себя из этого плена. Он только думал, как теплая ладонь горячо греет его собственную. Как Джисон ужасно сильно её сжимает на особо скользких участках дороги и как красиво он смеётся, когда Минхо всё же случайно проваливается в снег. Сначала они остановились у знакомой антикварной лавки. Всю дорогу они почти не разговаривали, Джисон только время от времени чавкал своим чупа-чупсом и бурчал «осторожнее», «не упади», «вот тут аккуратнее» и «я же, блин, сказал быть осторожнее». Наверное, потому что Минхо, с натянутой на уши шапкой и капюшоном сверху, едва ли слышал шум проезжающих мимо машин, не то что невнятные слова Джисона. А еще он много думал: что школу не стоит прогуливать, что с Джисоном они всю неделю ходят как сиамские близнецы, и никого, кроме Джисона, Минхо почти не видит. А Джисон никого, кроме Минхо. Минхо пару дней ночевал у Джисона. Конечно, ни мама Минхо, которой вообще было всё равно до утренней литургии в воскресенье, что с её сыном, ни родители Джисона об этом не знали. Джисон Минхо перетаскивал через окно комнаты, а когда уходил на кухню, просил Минхо закрыть дверь на ключ, если вдруг отцу приспичит о чем-то с сыном потолковать, а после возвращался с горой домашней еды и откармливал своего худого, с оттопыренными вверх лопатками ангела. Поэтому Минхо было уже плевать, куда Джисон его ведёт. Наверное, даже если бы на смерть вёл, Минхо бы плёлся сзади услужливой собачкой. — Сначала зайдем поздороваемся с Крисом, — Минхо активно закивал, стянул со своей новой красной шапки капюшон и направился за Джисоном внутрь лавки. — А зачем? В помещении в нос настырно лезла пыль и какой-то лёгкий запах лаванды из-за стоящих на полочках ароматизаторов. От моли, наверное. — Сказал, что хочет мне что-то отдать, — Джисон пожал плечами и шагнул в другую комнату. Минхо тянулся сзади парня, медленно рассматривая каждую вещицу. В прошлый раз, когда он здесь был, его состояние не позволяло в полной мере понять прелесть старых вещей. Теперь же взгляд цеплялся за потускневшую медь подсвечников и трещины на фарфоровых куклах, чьи стеклянные глаза смотрели куда-то мимо него. Минхо поморщился, вспоминая те дни, пропитанные ненавистью и недоверием абсолютно к каждому. Даже к Джисону, который пытался помочь, но каждый раз попадал на его незаточенные клыки. На полке рядом с рукой лежали старые карманные часы с лопнувшим стеклом — они замерли давным-давно, и Минхо чувствовал себя точно так же. Это было жалко. Минхо всегда весь такой жалкий, и ему уже от этого даже не стыдно. Он смахнул с пальцев оставшуюся пыль и спохватился: Джисона рядом не было. Минхо быстро замотал головой и услышал невнятный разговор, доносящийся из-за стенки. — Я приду еще на следующей неделе… — Как хочешь, я тебя не заставляю. Минхо сразу понял, что Джисон разговаривает с Кристофером. Он медленно выполз из-за стенки и подкрался к плечу Джисона. Даже не напугал, поскольку Хан сразу нашарил за спиной его покрасневшую от смены температуры ладонь. — Привет, Минхо. — Здравствуйте, — Минхо слегка наклонил голову, совсем забыв, как стоит обращаться к старшему. Джисон лишь на это фыркнул. — Ты позвал меня, чтобы отчитать? — Да, но я ещё кое-что хочу тебе дать, — Кристофер скрылся за небольшим столом и пошарил руками по верхней полке. — Ты стал приходить редко, но всё же это твоё по праву. И протянул небольшую стопку купюр, на которую Джисон долго смотрел. Наверное, не знал, что с ней делать. — С ума сошел? — Ты работал. Джисон забирает с протянутой руки деньги и всё же думает, что в какой-то момент её откусят. С чего бы это Крису ему платить? — Мне нравится тебе помогать, тем более я тебе… — Ты мне ничего не должен, Джисон. Бери, я знаю, что тебе они нужны, — Кристофер кивает ему прямо за плечо и улыбается Минхо. — Угостишь друга, не трать только на ерунду, хотя это твоё дело. — И ты теперь всегда так будешь? — Тебе скоро восемнадцать, почему бы и нет. Если никуда не уедешь, я всегда тебя здесь официально буду ждать, — он улыбается мягко, по-отцовски. Джисон этому парню будет благодарен всю свою чертову жизнь, наверное, даже смертью заплатит за эту помощь. И Минхо это чувствует, видит, как расслабилась чужая ладонь, как Джисон не знает, куда себя деть, и шепчет: — Спасибо. А Кристофер треплет его по макушке, запутывая непослушные, холодные волосы. Минхо чувствует себя в этой сцене немного лишним и снова прячется за стеной, напоследок замечая, что Джисон Кристофера обнимает. Грозный, вечно задумчивый и угрюмый Джисон в этом моменте такой нежный-нежный и такой уязвимый. Минхо улыбается. Думает, что у него никогда такого не будет. Что отец от него успел отказаться раньше матери, что мать же в глубине своего сердца жаждет его убить, и что нежность и доброту он может черпать только из Джисона. Но он знает, что и в нём она не безгранична. Наверное, Минхо стоит просто умереть чуточку раньше, чтобы не заметить, как эта доброта закончится. Он улыбается своим мыслям, снова собирая с полок пыль. Смотрит старым часам в глаза циферблата и думает, что у них с Джисоном еще есть время. До воскресенья целых два дня, а до смерти Минхо — что-то неизвестно запредельное. На его плечо резко запрыгивает чья-то рука, и Минхо подскакивает. — Ты чего сбежал? Минхо жмёт плечами и улыбается. — А ты чего меня пугаешь? И Джисон улыбается в ответ. Они кричат Кристоферу «пока» и снова выбегают в мороз, где центр города искрится старыми гирляндами, а чьё-то скрытое счастье похоже на расчленённую грудину.

❅❅❅

Они не тратят все деньги, полученные Джисоном. Даже немалую их часть, но к вечеру щёки Минхо измазаны липкой влагой от сахара, а холодные, заледеневшие пальцы — шоколадом. Джисон таскает Минхо по городу за руку и ни о чём не беспокоится. Он не думает о людях, которые могут не так на это посмотреть, и уж точно не переживает, что если кто-то всё же не так посмотрит, они получат. Не получат, потому что в этом случае Джисон нападёт первым. И главное, Джисон не переживает о хрупком, чистом и ангельском сердце Минхо. Не переживает о его чувствах, когда он сжимает ладошку парня сильнее, когда смеётся в открытую, когда, зная обо всей опороченности Минхо, он его не стыдится и ни разу это не припоминает. Будто не было тех фотографий. И не было грешного Минхо. Но, наверное, он об этом не думает, потому что никаких чувств, кроме искренне дружеских, между ними быть не должно. Не должно быть в Минхо этого желания прикоснуться к сухим губам Джисона своими. Это же неправильно. Неправильно думать, что обнимать Джисона хочется всегда-всегда и чувствовать его рядом. И эти губы. Губы. Г-у-б-ы. Минхо всё думает, зачем люди решили проявлять свою любовь так. Почему Минхо всё время думает о каком-то поцелуе, конечно, неумелом, ведь несмотря на всё, его по-настоящему никогда не целовали. Его били, унижали, раздевали. Его насиловали, но никогда не целовали и не защищали. А Джисон защищает. И Минхо хочет его целовать. Минхо старается об этом не думать, принимая в свои ладони ещё горсть конфет. Ириски неприятно липнут к зубам и нёбу, но очень вкусно перекатываются во рту. Джисон же улыбается, суёт в рот очередной чупа-чупс. Знает, что Минхо конфеты ест редко, если вообще когда-то ел. Минхо можно легонько толкнуть, и он рассыплется. И Джисон каждый раз думает, что сделать, чтобы этого никогда не произошло. Кажется, что если Минхо исчезнет из его жизни, в жизни Джисона обязательно что-то изменится. Что-то вырвут из его одичалого сердца, какой-то проводок, который заставил его работать по-другому. И всё разрушится. Джисон же поэтому давно не пускал в ход кулаки. Кроме того раза с Хёнджином. И Джисону от этого не менее тоскливо. И всё же Минхо нельзя исчезать. Это глупо и по-детски. И от каждой такой мысли сердце ноет. Глупый, ты Хан Джисон. Они фланируют между зданиями, пересекая переулки. Минхо о чём-то болтает, вроде бы о конфетах, которые сначала разглядывает, а потом уже жуёт. И Джисон засматривается на его искреннюю улыбку. Её редко можно увидеть, почти никогда. Но сейчас голубые глаза, подсвеченные красным, искрятся. И Джисон рад дарить этому ангелу счастье. И всё же им приходится остановиться. Вернее, Джисону, Минхо тупо врезается в его спину, ничего вокруг не видя и не слыша. — Я сказал стоять, Хан Джисон, — голос знакомый. Джисону приходится развернуться на пятках и утащить в сторону Минхо. Такуми. Джисон поднимает взгляд и видит над собой вывеску лапшичной. Такуми стоит в одном свитере, у него уже отросли корни и розовый цвет с волос постепенно выцвел. Кажется, он на что-то рассержен. Стоит возле столба, крутит в пальцах сигарету и невнятно ругается под нос. — Ты, Хан Джисон, ублюдок. Я уже начал думать, что тебя убили. Фыркнуть на это не получается, поскольку Джисон понимает, что перед друзьями слегка виноват. Он их не видел сколько? Неделю? Две? Весь месяц? Но он почти ни о чём не жалеет, поскольку рядом с ним жмётся Минхо — Минхо, который ему доверяет. — Мечтай, — и всё же огрызается. Такуми так и не подносит сигарету ко рту, засовывая её обратно в пачку. — Зайдёте, раз я вас словил, — и это не вопрос, а утверждение. Такуми открывает дверь лапшичной и всё так же стоит на улице, ожидая, пока Джисон очухается. Но на удивление Минхо приходит в себя первый. Мягко улыбается. Показывает, что он этой затее не против. И сам тянет Джисона за рукав дутой куртки. Он сам не знает, откуда в нём такая смелость. Даже Такуми замечает заторможенность и неловкость Джисона, когда они заходят в тёплое помещение. В нос сразу впивается аромат перца и бульона. — Бегите вниз, я принесу вам чего-то горячего, — Такуми кивает в сторону их родного подвальчика. — Кто там еще? Джисон надеется не услышать имя Хвана. Он тогда с Минхо сразу же уйдёт, если надо — вернётся, но сначала доведёт того до дома. С Хёнджином так и не удалось, увы, поговорить. — Ёнбок и Чонин, играют в дурака. Ёнбок проигрывает. Как-то неудивительно. У Ёнбока из-за частых сотрясений напрочь память отшибло. Они правда сидят на полу, подложив под себя подушки, будто это как-то спасает от холодного пола и вечного сквозняка. Чонин нагло улыбается, выкидывая по очереди карты, и начинает смеяться, когда недовольный и насупленный Ёнбок все карты загребает. — Перед смертью не насмеешься, — рычит почти в самую глотку, когда понимает, что проиграл. Он весь наваливается на Чонина, сдавливая тому шею. Минхо невнятно что-то шепчет Джисону на ухо, поглядывая в сторону убийственной клоаки. Хан вздыхает, наклоняется, хватая Ёнбока за шкирку, как дикое животное. Встряхивает и отбрасывает к стенке, Чонина пихает ногой к кровати, становясь в центре потасовки и скрещивая на груди руки. — Вау, я думал ты… — в Чонина тут же летит одна из подушек. — Завались, — а после Джисон перекатывает взгляд на ошпаренного Ёнбока — у него блестят глаза и клыки впиваются до крови в губу. Точно одичалый. — На что хоть играли? — На отсос, — смеётся, взлохмачивая волосы. — Врёт — Чонину пятнадцать, и он краснеет. За девчонкой, как потом выяснится, больше не бегает, у нее нашли ВИЧ. — Он мне теперь должен сто тысяч вон! Ёнбок заливается хохотом, прикрывая хлюпающий нос. Джисон на эту картину закатывает глаза. — Придурки. И наконец возвращается к Минхо, который пристроился в углу дивана. Минхо не зажат и не скован, сидит, растекшись по рваной обивке, даже слегка улыбается, поглядывая на эти перепалки. У Джисона друзья интересные. Не сказать, что хорошие, хотя через десять минут Такуми притаскивает в подвал две горячие тарелки говяжьего калькуксу и десяток баночек пива. И Минхо считает слегка насупленного, но скорее от усталости, чем от темперамента, Такуми всё же по-человечески хорошим. От пара над едой Минхо окончательно размякает, позволяя себе чуть больше вольности. Он всё же липнет щекой к плечу Джисона и совсем не думает, что о нём подумают другие. Они болтают ни о чём, и Минхо позволяет себе чуть больше обычного, когда всё же пробует пиво. Он рассказывает какие-то глупые истории из США, хотя почти не выходил из дома. Вспоминает дикие штрафы за неубранный газон или то, как в супермаркетах его допрашивали на кассе про самочувствие, будто это реально кого-то волновало. Рассказывает про безвкусный хлеб, который не портится неделями, и про то, как соседи вызывали полицию просто потому, что он слишком долго сидел на крыльце в капюшоне. — Ты долго там прожил? — щелкая зажигалкой, спрашивает Такуми. — Всё детство, но по разным штатам. Мы не могли долго задерживаться на одном месте, — у него слегка заплетается язык, но Минхо ни о чём не жалеет, когда под заинтересованным взглядом Джисона тянется за второй баночкой лимонного пива. Холодный металл приятно холодит пальцы. — Потому что тебя ненавидели? — всё же спрашивает Ёнбок. Минхо чувствует, как плечо Джисона под его щекой напрягается, но он его успокаивающе поглаживает. Смеётся. Ёнбок смотрит удивлённо. — Там по большей части всем насрать, как ты выглядишь. Меня обижали, потому что я позволял. Им нравилось, что над парнем со странным лицом можно издеваться и ничего за это не получить. А переезжали мы часто, потому что никак не могли найти штат, где было бы дёшево жить и солнце не пыталось бы тебя прикончить. В Аризоне ты будто живёшь внутри включённого фена. Постоянно потный, злой, и некуда деться. Мама даже считала это за наказанье ему. Пока не узнала, что с большей вероятностью от этого у Минхо может развиться лейкемия, а лечение будет стоить кучу денег, которых у них и так почти не было. Хотя Минхо думает, что дать ему умереть она бы тоже спокойно смогла, даже не поколебавшись. Молчание после сказанного могло бы затянуться, если бы Ёнбок кроваво не улыбнулся и не начал рассказывать очередную историю о кладбище, на котором он провёл всю ночь, считая все трещины на надгробиях. Это был спор, конечно. И, конечно, Ёнбок его проиграл, потому что память у него была ни к чёрту. Джисон почти никого после Минхо не слушал, он задумчиво сжимал его руку возле своей ноги, поглаживал костяшки и царапал засохшую от мороза кожу. Словом — нервничал. И Минхо позволял ему это с собой делать, потому что больше не знал, как его подбодрить. И понимал — ничего у них из того, что они задумали, не получится. Джисон же в глубине сознания, наверняка, тоже это понимал, оттого постоянно и нервничал. Разморенный пивом Минхо не заметил, как прошел почти день. Он слегка задремал на плече Джисона под тихие голоса ребят и очнулся только оттого, что его голову аккуратно перекладывали на небольшую перьевую подушку. Вздрогнул. — Тише, лежи, — Джисон пригладил ладонью его белоснежные волосы и улыбнулся. Он чувствовал спиной задумчивый взгляд Такуми, который минутами ранее кивком головы позвал его выйти. Покурить, наверное. Но Джисон знал: его позвали, чтобы в очередной раз за что-то отчитать. — Я выйду с Такуми покурить. И Минхо кивнул, снова расслабляясь на диване. К вечеру мороз становился кровожаднее: уже не так нежно щипал за щеки, а впивался колючими иголками под свитера и оставлял после себя окоченевшие тела. Джисон встряхнул головой, сильнее закутавшись в куртку. Глянул на прикуривающего две сигареты сразу Такуми и недовольно пробурчал: — В такой холод могли бы там покурить. Такуми молчаливо протянул ему сигарету и снова встал впритык плечом к столбу. Прирос, кажется. Медленно выдыхал густой дым, который мешался с паром изо рта. Джисон успел заскучать и снова погрузиться в тревожные размышления, пока голос Такуми, как из толщи воды, не прорезал легкие. — Не могли. Чонин только начал оправляться от пневмонии, — он это больше прохрипел, чем проговорил. Джисон наконец отодрал свои пальцы с почти выкуренной сигаретой от губ. — Вот как, — грустно выдохнул. — Я не знал. — Конечно, потому что тебя рядом не было. Такуми намеренно щетинится, Джисон это видит. Видит его косые взгляды на них с Минхо, видит его кривые губы и наморщенный лоб, потому что тот явно не знает, какую эмоцию показывать. К Минхо он не враждебен и даже дружелюбен, но Джисон видит, что всё не так просто. И от затянувшегося молчания начинает злиться. — Ты это к чему? — разворачивается, смотрит Такуми прямо в глаза. Дурацкие гляделки, потому что ни один не отступит первым. — Если ты считаешь это претензией, то значит она таковая и есть. Джисон знает, что Такуми его до конца не поймет, что бы Джисон ни говорил. Не поймет, что чувствует его сердце, он никогда не узнает его тревог и переживаний, потому что Джисон никогда это никому не откроет. Даже Минхо, потому что всё это чувствовать так чертовски неправильно. Поэтому он только качает головой. — Всё сложнее, чем ты думаешь, — делает затяжку и отступает, когда прикрывает глаза. — Я вас не бросал, мне нужно время, чтобы разобраться… — Разобраться с Минхо? — Такуми раздувает ноздри, стискивая челюсти. — Слушай, мне жаль, что Минхо приходится через всё это проходить, ладно? Но никто здесь не живет счастливо. И что бы ни происходило, мы всегда были вместе. Я знаю, что ты снова посрался с Хваном, и догадываюсь, из-за чего. Ты рушишь то, что мы строили. — Я всё ещё с вами, и я никогда вас просто так не оставлю. И с Хёнджином я разберусь, он всё ещё мой друг. — Твои слова противоречат действиям. Джисон медленно заставляет себя подойти к Такуми ближе, так, чтобы быть наконец с ним на одном уровне. И неважно, что тот его на добрые пять сантиметров выше, и неважно, что в его глазах читается презрение — Джисон сейчас защищает больше, чем защищается, и ссориться из-за своих чувств не хочет. — Не зли меня. — А то что? Ударишь, как это было с Хваном? — Такуми дергает бровью. Он знает: Джисон агрессивен, и он сильнее, поскольку на опыте знает, куда бить больнее. Но со временем он научился это обуздывать. — Не знаю, что у вас за треугольник там. Но задумайся о себе и о том, как это выглядит со стороны. — Это выглядит нормально. — Нет, черт возьми! — Джисон хмурится, потому что Такуми редко повышает голос. Почти никогда — на него. Потому что Джисона не ему воспитывать и не ему указывать, что и как делать. — Что? — То, Джисон, — Такуми отталкивает его ладонью, под подошвой ломаются хребты снежинок. — Подумай, как вы выглядите с Минхо. Точно ли вы дружите? Потому что никто из нас не позволяет столько, сколько вы позволяете друг другу. — Ты несешь какую-то хуйню. — А ты её творишь. Еще пососитесь прям перед нами. Вот так это выглядит. Как два гомика, — Воздух между ними кажется тяжёлым и колючим от мороза. Джисон делает шаг вперед и встречает на своём пути чужую руку. — Ударишь меня за правду или то, что я пытаюсь тебя защитить? — Такуми в моменте расслабляется, опуская плечи, но продолжая смотреть в упор. — Приди в себя и вспомни, где мы живём. И достаёт снова две сигареты, одновременно их прикуривая. Джисон, конечно, её берет. И с каждым вдохом умирает всё быстрее. Минхо думает, что больше никогда не будет пить пиво, потому что желудок, принявший в себя слишком много жидкости, буянит, а глаза, и так плохо видящие, покрываются лёгкой дымкой. И чего Минхо не ожидает — запрыгнувшего с ногами на диван Ёнбока. Приходится встать, осмотреться вокруг. Джисон с Такуми всё ещё не вернулись, Чонин, подбоченившись к стене, уснул, а Ёнбок, не отрываясь, прожигает дыру в его щеке. Дурдом какой-то. Но, наверное, на третьей баночке пива всё же стоило остановиться. — Как дела? — Ёнбок свешивает голову набок и выглядит кукольно неживым. — Всё в порядке, тошнит немного. А ты чего? Ёнбок хихикает, поудобнее устраиваясь на диване. Бьётся коленями о колени Минхо, а после достаёт из-за пазухи нож. Снова, конечно, им ранится. Он не отвечает на встречный вопрос и, закрывая нож-бабочку, протягивает парню. — Нравится? Минхо смотрит на переливающиеся пятна на лезвии — холодный градиент от фиолетового к тёмно-синему, похожий на масляную плёнку в луже. Рукоять истёрта по краям, обнажая серый матовый металл. Нож выглядит опасно и в то же время как дешёвая игрушка. И, конечно, он… — …красивый. И Ёнбок настойчиво тянет его к нему. — Забирай. Понадобится когда-то. Минхо в этом сомневается. Он никогда не защищается, хотя улавливает намёк Ёнбока, а уже через секунды ощущает в ладони холодный металл. — А тебе он не нужен? Ёнбок ожидаемо хмыкает, крутя железку в руках. — Я с ним наигрался. — И что ты им делал? Ёнбок улыбается: — Вспарывал котам брюхо. Психованный. — Ты убивал кошек?! — выходит громче, чем Минхо рассчитывал. Чонин резко дёргается во сне, но продолжает сопеть. — Нет, конечно… — Ёнбок облокачивается на локти и как-то сильно обиженно дует губы. — Они уже были мёртвые. Минхо затихает, роняя нож из рук. Лязг, кажется, даже пахнет кровью. И кровавая улыбка Ёнбока от раскусанной губы Минхо ну никак не помогает. А потом мальчик начинает смеяться, пинает Минхо в плечо и снова в ладонь суёт страшный нож-бабочку. — Шучу я, — он расправляет складки на чужой одежде, и этой заботе и ласковому взгляду Минхо совсем не верит. — А ты нож возьми, я знаю. Пригодится. — Откуда знаешь? — У меня на смерть чутье. Собачье. Потому что Ёнбок почти умирал как минимум дважды и почти сотню раз был в ситуациях, когда почти умер. Минхо нож прячет в бездонный карман куртки. Он бьётся там об оставшиеся шоколадные конфеты и путается в целлофановых фантиках. Минхо думается, что этот нож будет его маленьким талисманом, который никогда не пустится в ход. А как только станет слишком жутко носить его рядом с собой от мысли, что с ним делал Ёнбок, Минхо непременно отдаст его Крису. Задаром. Джисон заходит в помещение следом за Такуми, принося на своей куртке ментоловый запах сигарет и колючий мороз. Он не садится рядом с Минхо, оставаясь стоять рядом с импровизированным столиком, и допивает последние капли пива. Напряжение тянется под потолком, Джисон на Минхо почти не смотрит. Это всё так нервно, что парень всё же сжимает в кармане куртки холодную сталь и делает вид, что ничего не замечает. Между Джисоном и Такуми что-то явно произошло, и оставшееся тёплое настроение разбивается о лязг остывших тарелок. — Уже темно. Думаю, нам с Минхо пора. У Джисона выходить из задумчивости получается плохо, но успешно. Такуми мягко улыбается, Чонин кое-как отрывает от стены тяжёлую голову и мычит невнятное «пока». И Минхо отчего-то улыбается. И улыбается Джисону так сильно и ярко в морозном переулке Сноу-Риджа, что Джисон сдаётся своим тревогам и снова вплетает свои пальцы в чужую холодную ладонь. Они бредут закоулками и почти не разговаривают. Минхо, всё ещё слегка пьяный, льнёт ближе. Джисон справедливо подмечает: — Ты совсем поплыл, — тянет в новый поворот и хмыкает от покрасневших то ли от холода, то ли от смущения чужих ушей. — В первый раз пьёшь? И Минхо только угукает. Джисону приходится сжимать его ладонь сильнее, когда они выходят со дворов в частный сектор. Там дорога, раскатанная маленькими детьми, и ноги Минхо от непривычки разъезжаются в разные стороны. И Джисон не может понять, что странного в том, что он заботится. Он всегда заботился о своих друзьях в той мере, в какой от него требовалось. И то, что забота о Минхо отличается от всей другой, никак не должно быть показателем чего-то большего. Джисон же… не по мальчикам. Минхо просто очень милый и в глазах Джисона беззащитный. О Минхо просто хочется думать и переживать. За Минхо хочется драться и не хочется показываться на глаза после, потому что тот будет расстроен. И это должно быть нормально. Но… Но Минхо липнет. Почти прижимается щекой к щеке, и от него впервые за всё время идёт тепло, которому Джисон просто не может не поддаться. — Ты куда меня тащишь? — в Минхо всё же просыпается благоразумие, когда он не узнаёт дороги ни к дому Джисона, ни к собственному. Он тут ни разу не был. — В лес. Буду тебя закапывать под землю, — говорит серьёзно, прощупывая под Минхо почву. Но тот лишь снова улыбается. Так ненатянуто, почти искренне, что Джисон старается этой улыбке верить. — Живьём? — А как же, — и тянет за руку через железный мостик. Он скрипит и грохочет, под ним только застывшая небольшая речка и обледеневшие камыши. — Мы недалеко от твоего дома. Ты просто никогда этой дорогой не ходил. — И почему мы здесь? Джисон задумчиво качает головой, доставая из кармана куртки телефон. Фонарик освещает пространство, и они начинают протаптывать через огромные сугробы дорогу в заросли. — Увидишь. Летом, наверное, тут должно быть много травы. Но Минхо иногда забывает, что теперь живёт в вечной зиме, и от нехватки тепла даже сугробы сходят слишком медленно. Он чувствует, как ноги в стареньких ботинках стали влажными и замёрзшими — наверное, ещё чуть-чуть, и можно будет отрезать, он и не почувствует. Но Джисон тянет его за собой, говорит, где стоит пригнуться и куда нужно карабкаться. Минхо единственный раз вздрагивает от резкого лая и воя собак. — Не бойся, они за этой высокой стенкой, — и кивает в сторону ограждения. — Ты часто здесь бываешь? Джисон пожимает плечами, останавливаясь перед высокими трубами. — Иногда. Приходится помучиться, чтобы забраться на трубы. Ноги всё время соскальзывают с железных перекладин, пальцы давно окоченели. Но Минхо, шмыгая носом, хватается за чужие протянутые руки и заваливается на тело Джисона. — Мы не упадём? — Минхо ворочается, стараясь удобно усесться. — Только если ты сейчас меня не столкнёшь. Минхо тихо смеётся, всё же отлипая от куртки Джисона и усаживаясь на толстую трубу ровно. Его нежно хватают за щёки и поворачивают голову. — Смотри. И Минхо смотрит, чувствуя на щеке жар от чужих пальцев и горячее дыхание рядом. Впереди простирались горы — кажется, далеко-далеко, но Минхо уверен: его просто обманывает зрение. Лес находится недалеко от церкви, там он уже побывать успел, а горы — они чуть дальше. Такие недосягаемые и острые, разрезающие небо на мелкие части. За ними прячется луна и слышатся отголоски воя собак. — Иногда хочу просто сбежать в горы, — делится Джисон, всё же соскальзывая рукой. — Знаешь, меня теперь обвиняют в чрезмерной нежности. Минхо глупо моргает, опуская взгляд. — Тебе это сказал Такуми? Джисон ведёт плечом, выглядя слишком беззащитно. — Не совсем, — а после снова смотрит на Минхо. Красивого такого, совсем неземного, с оторванными крыльями и растерзанным сердцем. Джисон сглатывает. Какая же это всё глупость. И как это всё неправильно. — Но это правда. Я давно не чувствовал агрессии. До того раза с Хёнджином и после — это большой срок. — Это же хорошо. Минхо дёргает уголок губ. Снова фальшивит. — Для тебя — да. А меня не так воспитали. — И ты жалеешь? Джисон покачивает ногами, отворачиваясь от Минхо. — Не знаю. Наверное, не будь в Минхо трёх банок пива, которое он до этого никогда не употреблял, он бы не был таким смелым. Но он сам тянется ладонью к щеке Джисона. У того грустный взгляд и искренняя привязанность. И Минхо никак не может держать себя в руках. Он тоже был взращён на ненависти и приучен к боли, никогда не чувствовал ни любви, ни нежности. И редко кому её отдавал. Джисона отчего-то хочется любить. Даже если неправильно. И рушить ничего не хочется, но Минхо сейчас плохо соображает и думает: если Джисон после этого исчезнет, то это будет просто очередным наказанием. — А ты мне такой нравишься, — Минхо гладит большим пальцем острую скулу. — И горы очень красивые, спасибо, что показал. И конфеты вкусные, спасибо, что купил. — Не за что… Джисон не успевает добавить: «Мне для тебя ничего не жалко», потому что чувствует на губах что-то тёплое. И это не рука Минхо, вечно холодная, а губы. Его мягкие, покусанные губы. Его горячее дыхание, остаточный вкус лимонного пива. Его неуверенность и совершенно спокойный вид. Минхо слегка шевелит губами, не чувствуя ответа, но совершенно ни о чём не жалеет, когда, отстранившись, клюёт в чужие губы снова. Джисон смотрит на него отрешённо. И Минхо всё же чувствует себя чуть-чуть виноватым. — Ты можешь меня ударить, — просит, наверное, но Джисон только стискивает тонкое запястье, оставляя на нём болезненные следы. — Извини. Минхо спрыгивает. Джисон его не останавливает и чувствует себя виноватым тоже, когда понимает, что отпустил его совершенно одного. Он сидит на трубах ещё добрый час и смотрит на горы. Думает, как бы было хорошо в них исчезнуть. И совершенно не слышит тихого плача Минхо, пробирающегося сквозь переулки. Минхо останавливается у одного из домов, вытирая колючие слёзы, и улыбается. Совершенно ни о чём не жалея.