За городскими кулисами

Попутчику известны все дороги. Все пути, что охватывают Театр, Город, мир материальных и бестелесных вещей. Слышит каждый взмах летящих в пламя свечи мотыльков, каждый шорох страниц, рассыпающихся в прах, уже никогда не случившись в реальности. Нити, мёртвые и живые, переплетаются, образуя рельсы, по которым мчится поезд. Но однажды в привычной ткани что-то рвётся — впервые за бесконечный сюжет он теряется. У знакомого прежде Марка колючие всклокоченные волосы, торчащие вверх, будто обломанные иглы. У этого — легко касающиеся плеч золотые кудри, больше подходящие изнеженному поэту, чем безумному гению в чумном городе. Марк знал всё. Что уже было, чему только предстоит произойти, что сейчас творится на другом конце Города. Этот же не знает ничего. Кажется, что даже беспрекословное подчинение Трагиков и мягкого будто глина пространства под пальцами удивляет его. Марк был бесплотным духом, воплощением самого Театра, в котором подобно сосудам проросли городские улицы. Его замена нуждается в еде, сне, совершенно по-человечески кривится изломанным позвоночником, стараясь скрыть боль в нервной ухмылке. Перекидывает карты между тонкими пальцами, точно сам Попутчик — кости, продолжая упрямо пожирать глазами пространство. И самое главное. Он — кукла. Такая же, как и главные герои пьесы. В прямой, как и массивная трость, спине, под жуткими шрамами вшита спица. Тонкая, стальная, не позволяющая согнуться и придающая комичное сходство с рукотворными фигурками мастера. Смешно. Нелепо. Почти так же, как и танец — отточенные, но теперь совершенно неуклюжие движения, что тот старается повторить на пустой сцене, пока, как он думает, его никто не видит. Дурак. Законченный мазохист. Попутчику хочется не то издевательски, не то с неудобной скользкой жалостью протянуть ему руку, помогая встать после очередного акробатического подвига. Всё меняется в тот день, когда после очередной смерти в театр вваливается Гаруспик. Тяжёлый, грузный, оставляющий после себя грязные следы — здесь вам не рай, после вашей гибели в импровизированном лимбе кто-то должен протереть полы. Новый Марк колется языком так же, как и знакомый Попутчику прежде — не ради беспорядочного острословия — каждой фразой, вопросом, насмешкой будто поправляя выбившиеся нити стежков. Кропотливая работа, которую неуклюжий Гаруспик, конечно, не замечает, по-медвежьи потирая образовавшиеся на спине заплатки. Уходит по тем же нитям, как будто ставшим с руки режиссёра только более неудобными ("да как вообще выжить с вашими ограничениями, вы сейчас вообще не помогаете, знаете, нет?"). Ничего. За шершавый канат, падая, уцепиться гораздо проще, чем за шёлковую ленту. Однажды он это поймёт. Марк выплетает сеть из подсказок, советов, запрятанных в раздражающие всё население Города шарадах. С его словами что-то меняется. Попутчик слышит, как неуловимо звенят, путаясь тропами в степи, Линии, как дети за тонкой стеной Театра плачут громче, а затем замирают, будто прислушиваясь. Марк такой же, как куклы на его сцене. Кажется. Но своей уродливой изогнутой от человеческих движений спицей будто упрямо переделывает собственную ткань. Лезет дальше, в мир, вороша и переворачивая слои. Попутчик, вначале наблюдавший за этим со страдальческим выражением "Ну куда?!.." внезапно ловит себя на мысли: ему интересно, что будет дальше. Когда он наконец в открытую подходит к сцене, сжимая в руке добротную бутыль из чёрной твири и два вырезанных из пожелтевших костей стакана, новый Марк смотрит на него с любопытством. — Господин режиссёр, — всё равно звучит издевательски, но надо же с чего-то начинать. — Может, пропустим? Нам ещё долго мучаться. С этим, — потряхивает легонько плещущейся в руке степью, — вроде лучше пойдёт. Бессмертник, принимая стакан, широко улыбается.