За городскими кулисами

Бурах с самого начала знал, что идея сомнительная. Во-первых, здание театра по площади значительно уступало количеству  гробов, и расширяться, вроде как, не планировало. Во-вторых, слабо проветриваемое помещение с каждым днём всё больше ограничивало время нахождения там без маски. Без маски со спиртом и травами. Без маски со спиртом и травами, с которой уже буквально капало, но всё равно не помогало. И наконец, в-третьих. Пожалуй, самая главная причина. Чертовщина, которая происходила в театре, не поддавалась никаким законам логики и физических наук, выстреливая беспорядочно, неожиданно, точно неисправный револьвер. Порой туда хотелось сложить всё происходящее в Городе, плотно заколотить и оттолкнуть от себя в бескрайнюю степь длинной палкой, предварительно отойдя на безопасное расстояние. Но несчастные, умершие от Песчанки, а теперь ещё и запертые в столь угнетающем месте, определённо не были ни в чём виноваты. Заставлять их страдать ещё и после смерти Гаруспику казалось недопустимым, однако иного варианта у него не оставалось. Заходя в театр на этот раз, уже доставая из сумки нужные инструменты и пару склянок, Гаруспик замер. Из здания доносился смех. Отчетливый, звонкий, до безумия неуместный в царстве гробов. Дверь распахнулась с неохотой, а быть может, это сам Бурах не слишком и стремился её открывать. Тусклое пламя свечей, чудовищный запах, к которому, после нескольких дней мучений, уже начинаешь понемногу привыкать... и Бессмертник. Фигура в неизменных фиолетовых с полоской брюках, сидящая прямо на одном из гробов, на этот раз в рубашке с закатанными по локоть рукавами... и веером игральных карт между пальцами. Бурах настолько остолбенел, что вначале даже не смог выдавить из себя ни слова. Воздух будто застрял в глотке, вынуждая его безмолвно смотреть, как Марк легко кидает на открытую грудь покойника восьмёрку червей. — А если вот так, голубчик? При жизни, надо сказать, вы играли лучше... возьмите, теперь ваш ход. — Какого... Бессмертник отвлёкся от карт, поднимая голову на вошедшего. — А, Бурах! Присоединяйтесь. Мы с Онуфрием уже заканчиваем вторую партию. — Онуф... — Артемий тупо глядел на покойника. Лучше бы он зашёл сюда через пару часов. Вечером. Завтра... — Онуфрий Фёдорович, наш бывший сапожник и мастер кожевенного ремесла! — с охотой представил Бессмертник, показывая свободной рукой на покойника. — А позади него Лиза... Елизавета. Павловна, кажется. Она не привыкла играть в азартные игры, но ничего, кажется, где-то в костюмерной у нас завалялись шашки... Бурах не заметил, как крепко стиснутые инструменты упали обратно в сумку, а сам он в два шага оказался у гробов. Под пальцами заскрипела полинявшая грязно-фиолетовая рубашка. Владелец смотрел на него почти что с интересом. — Ты... выродок, весь ваш театр... лучше б вы сгинули... — зубы заскрипели, растирая кровь и степную пыль. — Не трогали бы ни живых, ни мёртвых. Тошнотворная сладость поднималась от гробов почти осязаемым облаком. И как этот её не чувствовал... должно быть, уже сам пропитался не хуже трупов.   — Живых спасаешь ты, Артемий. А мёртвым... иногда приятно, когда с ними разговаривают. — И играют в карты? — скривившись, выплюнул Гаруспик. Мастер Онуфрий молча лежал с восьмёркой червей на высохшей груди. — И играют в карты. Хоть какое-то развлечение, знаешь ли, между посещениями целителей, забирающих у них почки. Что-то в груди Бураха лопнуло, заколотилось бешеной жилкой. "Больное у тебя сердце, эмшен", — говорили степняки. Видать, не зря. Удар был неизбежен — он хватил бы либо самого Бураха, либо... Марк слетел с гроба, на миг нелепо взмахнув сшитыми из мешковины руками. Карты взмыли в воздух потрёпанной стайкой птиц, тут же разлетаясь по полу. Даже упасть без фарса не может, тварь. Театральный клещ, вцепился в свой занавес, половицы, а теперь и в покойных... — Убрался бы ты отсюда, и разговоров бы не было. — Вообще-то, это мой дом, — после сдавленного шмыгания раздалось откуда-то снизу из-за Онуфрия. — Марк криво поднялся, размазывая кровь по лицу. — И это вы притащили в него гостей, а теперь жалуетесь, что я неправильно их развлекаю. Бурах мог бы вышвырнуть его. Запросто. Да вот только проблем с самым проклятым местом во всём Городе ему были не нужны. За этой подмостковой поганкой стояло что-то гораздо большее, и судя по ощерившейся багряной улыбке, она это знала. Выплюнув крепкое степное ругательство, обещавшее долгую и мучительную смерть, Бурах резко развернулся и направился к выходу. Пусть Сабуров сам с этим разбирается. У него ещё по горло дел и без этого цирка. Как только за Гаруспиком закрылась дверь, улыбка Марка с хрустом треснула, облетая вниз с почти ощутимым эффектом битого стекла. Он судорожно выхватил из кармана пропитанную крепким настоем твирина маску, затягиваясь так, будто вдыхал в последний раз в жизни. Спектакль был окончен. — Без обид, мастер, — проговорил гнусаво, трогая пальцами разбитый нос. — Но с вами здесь и правда дышать невозможно. Надеюсь, доблестные врачеватели найдут вам место подостойнее. Уходя, он поднял одну из карт, опустившуюся на грудь второго игрока во время падения. На мгновение брови театрала взметнулись вверх. — Ха-ха, Онуфрий Фёдорович, а вы всё же чему-то научились! Ну, не стоит благодарностей... я вам тоже весьма обязан, — и Бессмертник, с облегчением выдохнув, скрылся за тяжёлым занавесом.