За городскими кулисами

Умирали в Городе часто и весьма охотно. Некоторые даже по несколько раз. Возвышающийся медвежьей горой Бурах хмурил брови. Слушал, глядя то прямо в лоб, то куда-то в пол. Стискивал зубы на особенно неприятных ему моментах. Затем разворачивался и шёл, тяжело, одной лишь напряжённой спиной источая презрение, чуть ли не сплёвывая в сторону. Но не возвращался ещё долго. Пытался прислушиваться. Не бросаться грудью на пули, защищая одну склянку с тинктурой. Выбирать первостепенно важное и заниматься другим после крепкого, пусть и короткого сна. В целом, Бессмертник был им доволен. Со вторым же врачом всё обстояло гораздо хуже. Данковский бросался напропалую. И упорно — почему-то — именно головой вперёд. В театр же он попадал ногами. Тоже вперёд, и это не устраивало обе стороны. В какой-то момент Бессмертник даже перестал ему что-либо говорить. Просто каждый раз, не меняя позы, стучал тростью о сцену. — Ещё раз. — Ещё раз. — Ещё раз. Бакалавр всё мчался, пытаясь опередить само время, вливал в себя литры кофе, боялся не успеть, не попасть, не спасти... Разговаривал — коротко, в темноте стрелял уже сразу, на поражение — научился даже попадать в грудь, а не в кусты напротив. Даже в театр он влетал взъерошенный, резко пахнущий порохом и кровью (Даниил, ради всего святого, вы даже не хирург...), озирался, будто ему срочно надо было решать, что делать дальше. Завидев режиссёра, вздрагивал и тут же опускал плечи, обречённо поджимая губы. Но продолжал. Теперь Бурах с Бессмертником уже вместе стояли на вытертых досках, меланхолично наблюдая за тем, как столичный врач в очередной раз мечется по кругу. — Я не знаю, что делать. — Да что тут уже сделаешь. Всё давно было сказано. Теперь оставалось лишь дело самого Бакалавра. Чем закончится весь этот безумный утопический проект по усмирению утопии в голове Даниила, не знал никто. — Ойнон. — Даже не вздумай. — Это бинт, а не гадюка. — Я уже сам всё перевязал, мне надо в восемь быть у Каиных... — ...В лакированном деревянном гробу. Ты знаешь, у нас в степи туго с деревьями. Пожалел бы. — Издеваешься? — Не больше, чем ты. Гаруспик подливал мирадорм в кофе, вздыхая, уже по инерции "дул на вавочку" (проникающее ранение заточкой в брюшную полость) — сказывался опыт родителя всех местных детей. — Я не стеклянный. — Ты дубовый. Это ещё хуже. Они даже пили вместе травяной чай, хотя это не успокаивало уже обоих, спорили до хрипоты до тех пор, пока Гаруспик первый не начинал хохотать, глядя на брызжущего слюной, встрёпанного как воробей оппонента. Позволяли друг другу перебинтовать нанесённое Городом ("Бурах, не шипите и уберите свои медвежьи лапы, харкнуть твирином на рану это не санитарная обработка"). Любили друг друга неуклюже, вывернуто во всех смыслах — и держались на плаву исключительно засчёт этого. А после Даниил вновь бежал через весь город. Бурах презрительно рычал на оставленный на столе завтрак — едой меня купить хочешь? Ладно... ты можешь. Но ненадолго. И затем круг замыкался вновь. Они вновь оказывались на сцене. Все трое, но в разное время и с разным выражением лица. — Твирина? — Да нет. Не надо. Так интереснее будет. Где-то в полумраке театра зажглась самокрутка. *** Даниил не знал, в какой момент он вновь оказался здесь. В узком пахнущем мусором и его кровью переулке. С прорванным, как у куклы, боком. На жухлую траву текла краска... подкрашенная вода... да нет, всё же кровь. Зашить куклу было бы проще. Он бежал, выгрызая у времени каждую секунду, зная, что ждать его не будут, снисходить до положения — тоже. Голова после суток голода и бесконечных, слившихся в один, дней недосыпа, была пустой и лёгкой. Так, словно через надрывное судорожное дыхание вылетело всё её содержимое — мысли, умозаключения, эмоции, оставив лишь ощущение бешено колотящегося в ушах сердца. Дверь оказалась закрыта. Дыхание сорвалось. Не успел. Минута, а быть может, даже несколько секунд. Не успел. Снова. На отчаяние не оставалось сил. Он развернулся, молча, даже не изменившись в лице. А затем запоздало, сквозь шум пульса в ушах, услышал мужской хриплый голос. Совсем рядом... Боль в боку показалась иллюзорной, будто ненастоящей, а быть может, он просто привык. Теперь всё повторялось. Изломанная поза, привалившись к стене. Холодный ливень, стучащий по надорванному плащу, по коже, которая уже почти перестала что-либо чувствовать. Он всё время упускает что-то очень важное. Какую-то деталь уравнения, спрятанную за бесконечным обилием переменных. Нужно только найти... Господи, как он устал. Десятки, сотни кругов, возвращающих его на одно и тоже место. Всё время не хватало, казалось, самой мелочи. Лишней секунды. Единственного патрона. Нужного, точного слова. Всё время... — Дядя. Бакалавр резко вздёрнул голову, ударяясь затылком о стену. Перед ним, в нескольких шагах, стояла девочка. Лет пяти, со светлыми волосами, прилипшими к мокрому лицу. Платье было синее. Перешитое много раз. Мозг почему-то упорно цеплялся за эту деталь. Перешитое, всё в лоскутках... Ребёнок шагнул ближе, протягивая к нему руку. Данковский вздрогнул, бесконтрольно вжимаясь в стену. Что ещё... Девочка смотрела, поджав нижнюю блестящую от дождя губу. Долго. Пристально. Это что, кто-то из театра?.. Степной морок, чья-то шутка? Очередная ловушка... — Дядя, — Бакалавру показалось, что его душа уже стоит одной ногой в театре. — Держи каштан. Данковский моргнул. Где-то в голове звенели, перекатываясь, стеклянные шарики. — Что?.. Девочка шагнула ближе, ещё сильнее поджав губу, будто злилась за непонятливость. — Держи каштан. — Каштан?.. — Данковский растерянно посмотрел на предлагаемое, на минуту даже забыв о боли и сковывающем холоде. Он, что-ли, какой-то волшебный?.. Да нет, вроде самый обычный, поцарапанный, подобранный с земли, блестяще-коричневый. — Зачем мне твой каштан, девочка? — ему стало смешно. — Лучше же, когда есть каштан, чем его нет. Даниил не нашёлся, что возразить. Вся сюрреалистичность этого диалога действительно начала его веселить. Захлопнувшаяся перед носом дверь. Недоставленное письмо. Очередная потеря уважения, а значит и аргументов, решений, выхода, холодная смерть в луже собственной крови в затёртом безымянном переулке... каштан. — Ну, давай. Девочка довольно шагнула вплотную, почти наступив потрескавшимся сандаликом в лужу дождя и крови. — Держи. Данковский принял, растерянно кивнув в благодарность. И остался один. Что за чертовщина... взгляд постепенно начинал плыть. Ледяная вода, пропитывающая брюки, воспринималась уже как тёплое, ласковое море... подарок в руке оказался неожиданно тяжелым. Даниил с трудом приподнял руку, рассматривая светлое, нежно-бежевое пятнышко. В горле что-то зачесалось. Грудь задрожала, только усиливая боль, но теперь это не имело уже никакого значения. Бакалавр Даниил Данковский, промокший до нитки, умирающий, теряющий последние силы вместе с утекающей кровью, запрокинув голову к небу, смеялся.