За городскими кулисами

У театральных теней нет лица. Голос — шорох тяжёлого занавеса, скрип сцены под осторожными шагами. Крик — пронзительный пробивающийся даже сквозь закрытые уши звонок. Впрочем, каждый из них точно знает, когда вступить в общий оркестр. Удивление, страх, восторг — лишь реакция для зрителя. Пробирающий зуд где-то под костюмом, рывок нитей, соединяющих руки — схватиться за голову. Согнуться. Упасть. Нет игры — нет жизни, если это можно так назвать. Трагик не мог сказать, в какой момент он  проснулся.  Это походило на плавное пробуждение после долгого сна, выныривание из-под толщи воды — свет ламп слишком ярок, звуки оглушают, собственные руки... что от них ожидать? Почему они вообще держат этот мяч, липкий от примятых трав, упруго сопротивляющийся пальцам, ослепляюще красный, блестящий, словно из другого мира. Как он сюда прикатился?.. Трагики начали встревоженно собираться вокруг него, пытаясь уловить настроение, понять смысл сцены. Подыграть. Трагик вздрогнул, возвращаясь к реальности. С силой отшвырнул мяч куда-то в угол. Резина мягко спружинила об пол. — Он отравлен, — проговорил со скрипом затихающего удара. — Теперь в каждой детской игре — чума. Трагики с облегчённым горчащим энтузиазмом закивали. Мяч поблёскивал в тени. Он вернётся к нему... чуть позже. *** Трагик не мог сказать, когда впервые почувствовал одиночество. Ощущение себя безнадёжно испорченной половицей в идеальной мозаике других пришло не сразу. Подходить с новообретённой личностью к Режиссёру казалось ужасающим. Посмотрит с сожалением, призовёт статиста с огненным мечом в виде скрюченной палки, с позором изгонит из Эдема. Казаться таким же правильным, не поломанным, было не менее мучительным. Не такой. Выбивающийся из музыкальной гармонии. Нарастающий уродливый диссонанс. Он стал допускать ошибки. Играя безмятежность, неразличимо для себя источал напряжение. В сценах с рыданием увлекался так, что слишком долго не мог остановиться. Другие трагики ничего не говорили ему. Пока что. Но бесформенное облако их подозрений, всё нарастающий день ото дня гул растревоженной стаи всё нарастал. Это было невыносимо. Безнадёжно. Неизбежно. Честно говоря, Трагик с болезненным предвкушением ждал, когда всё это наконец закончится. Нарыв вскроется, затопит собой всю сцену, и тогда он... Стук. Резкий грохот роняемого табурета. Труппа встрепенулась, глядя на другой край сцены. Тёмная фигура застыла над поверженной мебелью, казалось, боясь пошевелиться. В груди Трагика разлилось какое-то странное чувство. Что-то заколотилось — что происходит, что это, что-то уже окончательно сломалось? — и, прежде чем он успел понять, что делает, выскочил на середину сцены. Указал на согнувшегося. Барабан где-то под рёбрами забился почти оглушительно. — Сломан. Настоящее отчаяние выражается не в крике. Это безмолвное выбивающееся из нормы движение. Треснувшая ножка стула. Пальцы, способные держать только нож. Фигура на полу осклабилась в напряжении, застыв так на мгновение. Пустые глазницы её маски уставились на говорящего. Трагику показалось, что взбесившаяся деталь внутри него сейчас проломит грудину. Тело у табурета рухнуло. Темнеющая толпа статистов довольно подхватила его и унесла прочь. Трагик наконец позволил себе упасть. Задыхаясь, царапая гладкую не то кость, не то дерево маски. Схватился за ткань костюма, сжимая в кулаке, пытаясь угомонить то неизвестное, пугающее, доводящее до ужаса в глубине груди... а затем наконец понял, что это. *** Стук не прекращался вот уже третий день. Трагик чувствовал его грудью, прятал под подрагивающей ладонью, точно это сокровище мог кто-то отнять. Замирал, прислушиваясь, к живому механизму. Жи-во-му. Внутри него билось сердце. Сердце... как у людей? Ему казалось, что он нашёл что-то невероятное. Редкую, почти невозможную драгоценность. Одиночество переносилось теперь чуть легче. Он был не один. Размеренный моторчик успокаивал, ободрял, когда приходилось совсем тяжело. К тому же, из головы всё не выходил тот взгляд белой маски... Трагик не мог толком описать, почему он был так уверен... однако где-то из чёрных провалов глазниц на него в ответ смотрел чей-то пристальный, по-странному отличающийся от местного пространства взгляд. Прикосновение к костюму было таким лёгким, что его можно было перепутать со сквозняком — в последнее время театр переживал не лучшие времена, его двери и стены однозначно нуждались в ремонте. За спиной стояла маска. Трагик узнал бы её из тысячи, хотя все статисты были совершенно одинаковы. Едва различимые, почти невидимые царапины на масках были их единственной индивидуальностью. Чёрная ладонь зависла в воздухе, будто не решаясь пойти дальше. Словно совершая отчаянный, опасный ход, балансируя на краю пропасти, готовая вот-вот спрятаться при малейшем намёке на провал. Трагик замер. Рука, потянувшаяся вперёд, была как никогда тяжела... и легка одновременно. Это ощущалось, как прыжок с обрыва. Выход за границы привычного мира. Шаг, после которого было уже невозможно повернуть назад. Ладонь под пальцами оказалась мягкой и до страшного тёплой. Тепло ощущалось даже сквозь плотное непроницаемое для внешнего мира трико. Незнакомое. Пугающее и завораживающее одновременно. Трагик напротив вздрогнул. Медленно, будто не веря в происходящее, провёл рукой дальше, мягко переходя на плечо. Трагик был уверен, что с его функцией лёгких было всё в порядке, однако почему-то сейчас он не мог даже сделать вдох. Чужие ключицы были острые, тонкие. Жадные, голодные пальцы пробежались по шее, скользнули вниз, на грудь, и... замерли. Стук, неровный, частый, был точно таким же, как у него. Трагик приложил полную ладонь к источнику. Кажется, в этот момент за секунду он пережил всё, о чём читал в сценариях, скелетах истории, описанных сухим режиссёрским языком. Это не шло ни в какое сравнение с тем, что... чужая ладонь накрыла его собственное стучащее сердце. Следующие минуты слились в одно неразделимое, бесконечное. Массивные часы в углу театра замерли. Они узнавали себя заново. Прикасались к груди, ко вздрагивающему животу. Жёсткие — рёбра. Плотные, но мягкие — бёдра. Наклоняясь, касаясь ставшими совершенно неловкими коленями пола, друг друга, прижимаясь так близко, насколько возможно, они вдруг столкнулись масками. Стук был глухой, почти фанерный. Движения оборвались, как сорвавшийся со струны смычок. Две пары бездонных провалов уставились друг на друга. А затем медленно потянувшись к головам, в унисон они сняли свои маски. *** Бессмертник скептически смотрел на двух статистов, демонстративно застывших посреди сцены. Те молчали. Он покачивал ногой. Безмолвное сражение продолжалось с минуту, не желая разрешаться ни в чью пользу. Наконец что-то щёлкнуло — тонкие брови поползли вверх. Режиссёр медленно, недоверчиво сощурил глаза, вглядываясь в знакомые вплоть до мельчайших деталей черты. Трагики переглянулись и несколько секунд смотрели друг на друга, будто приходя к какому-то общему решению. А затем одновременно сняли маски. Брови Бессмертника, казалось, вот-вот должны были скрыться в беспорядочной шевелюре. — Почему... — Каждый имеет право быть живым. Марк слегка ошарашенно покачал головой. — Почему... — Вы не верили в нас. Не верили, что мы сможем осуществить её. Главную мечту любой куклы. — Почему..?! — Да что "почему"?! — взорвался один из бывших статистов, взмахнув по-прежнему закованной в чёрное трико рукой. — Вы считаете, что только вам можно творить с собой всё, что угодно?! Бессмертник наконец оправился от первого шока. Потёр глаза и медленно проговорил: — Почему вы оба — мужчины? Занавес за спиной режиссёра негромко зашуршал. Тот даже не обернулся — Попутчик всегда появлялся, когда хотел, и сдерживать его порой было не легче, чем Крысиного Пророка. — Дак откуда им ещё пример брать? — Испачканные в земле ботинки ступили на сцену. — Ноги вытирай, когда заходишь!!! Попутчик, не сходя с места, послушно шаркнул подошвами. — У вас же по всему городу эти... Бакаруспики бегают. И чёрт ты с ними что сделаешь... У Бессмертника задёргалось левое веко. — Бакаруспики?! — Ну да. Их все так называют. Сцепились, как кошка с собакой, а друг от друга не отходят. Опустившийся на плечи присутствующих вздох был тяжелее чугунной гири. — Хорошо. Допустим. А зовут-то вас как? Первый Трагик набрал воздуха в грудь. Зажмурился, затаил дыхание, готовясь в первый раз в жизни произнести собственное имя. — Вазелин. Театр затих. Бесповоротно убитый, оглушённый одним прошептанным словом. — Почему Вазелин?.. — беззвучно прошелестели губы Бессмертника, не в силах выдавить даже намёк на голос. — Ну... — Трагик смутился. — Я когда был у младшего Бураха, увидел записку на крышке. Там стояла какая-то банка... И мне понравилось, как звучит. Вазелин. Попутчик по-паровозьи пыхнул от смеха где-то за креслом. На него никто не обратил внимания. — Ну, — с трудом обрёл голос недобитый Марк, — а ты что скажешь? — Гудрон. Режиссёр с обречённым вздохом ожидавшего чего-то подобного, кивнул. — Пошли вон отсюда. Хотите жить как люди — в дорогу. Только не думайте, что к вам будет особое отношение. Когда счастливые новорождённые, взявшись за руки, вышли в свой непознанный светлый мир, Бессмертник тихо подозвал к креслу Попутчика. — Последи за ними первое время. А то ведь убьются. Считай, это отпуск от мёртвой лавки. Попутчик покачал головой, пряча улыбку, и вышел в Город.