Khalássō

Город пал. Под вечер его улицы, ещё недавно гулкие от шагов, выстрелов и криков, замерли в зловещей, напряжённой тишине. Воздух был тяжёл, натянут, словно струна, которую вот-вот сорвёт порыв ветра.  В этой гнетущей тишине, в прохладной комнате с облезлыми обоями и чёрным пятном на потолке, Лоиза, не раздеваясь, опустилась на узкую кровать, жалкую и скрипучую, с ножками, изъеденными временем и сыростью. Её юное тело отказывалось повиноваться - руки тряслись, веки наливались свинцом. Она не молилась, не думала, а только лежала, точно выброшенная на берег ракушка, слушая, как в ней самой медленно остывает страх… Тревога жгла изнутри, как соль, насыпанная на свежую рану. Но усталость была сильнее. Она затягивала её, как омут, и Лоиза позволила себе роскошь - на мгновение забыться, затаиться, исчезнуть. Хоть бы на час. Хоть бы на вздох… Но даже в этом мгновении забвения, в вязком полусне, где исчезли улицы, шум, кровь и крики, откуда-то… из-под самой кожи, из самой глубины - выплыло лицо. Не того, кого она боялась... Не Кабоша. Его. Лоиза не знала его имени. Ни имени, ни происхождения, ни зачем он там был, в том закопчённом переулке у Сен-Лефуа, словно видение. Он просто вышел из тени, протянул ей в ладони чётки и… всё. Один жест. Одна фраза. Permettete, signorina… С тех пор прошёл всего день, может, два, но он жил в ней так, будто она знала его всегда. Это злило. Злило и пугало. Откуда в её голове этот голос? Почему так ясно вспоминается его лицо, будто вырезанное из белого мрамора: изящное, почти... невозможное. Глупо. Совершенно глупо. Она видела его один раз. Один. И всё же… когда девушка сжимала чётки, её пальцы невольно вспоминали, как прикоснулись к его руке - холодной… нежной. «О чём я вообще думаю?»- с горечью подумала Лоиза, перевернувшись на бок, будто от этого можно было вытолкнуть из себя собственные мысли. Я даже не знаю, кто он. Я не знаю, откуда он. Я не знаю, на чьей он стороне… Может быть, он был таким же, как Кабош… Её губы дрогнули в усмешке. Нет, это уже слишком..  «Скорее всего, он уже не вспомнит, как я выгляжу. А я тут лежу, будто… будто он…» Стыд накрыл её с новой силой. Она резко села в постели, комната качнулась. Всё в ней было нелепо: слипшиеся волосы, холодная кожа, пыльный подол платья. Она чувствовала себя глупо. Глупо и уязвимо. И в этом - как ни странно - было чуть больше жизни, чем за весь прошедший день. В сон она провалилась не плавно, не мягко, не с утешением забытья, а как падают в прорубь - внезапно, с болезненным стуком сердца, с ощущением, будто ледяная вода сомкнулась над головой и сразу стянула лёгкие. Её сознание ещё цеплялось за дневной страх, за чётки, за пыль на потолке, но усталость перетянула. Глаза закрылись, и мир стал вязким, глухим... Но тишина длилась недолго. Где-то в глубине дома, будто за стенкой сна, что-то сдвинулось - сначала чуть слышно, точно ветром качнуло ставню… потом - снова. И вдруг - будто вся ночь взорвалась. Крик. Один, и сразу - человеческий, рвущийся, как ткань. За ним последовал другой, хриплый, наполненный злостью и гортанным торжеством. Грохот. Бегущие шаги. И вдруг, как удар в грудь, гулкий, раздирающий звук - дверь с грохотом сорвали с петель, так что дом содрогнулся, и где-то осыпалась штукатурка. Голоса. Рёв. Приказы, вопли, ругань. Мужские голоса, грубые, давящие, как барабаны в стенах. Один из них - особенно яркий, особенно властный - звучал, будто отдавал приказы не людям, а зверям. Что-то было внутри. Здесь. Не на улице, не в соседнем квартале - в доме. Лоиза, ещё не до конца проснувшись, лежала, словно прибитая к матрасу, чувствуя, как с каждой новой секундой в неё возвращается мир… но не тот, из которого она уходила в забытьё, а другой: тёмный, полный ярости и топота, настежь распахнутых окон и гнева, вползающего в стены. Где-то ниже - крики. Протяжные, отчаянные, надсадные. Кто-то кого-то выволакивал, волок по полу, ударял - с мясистым звуком. Что-то гремело, что-то ломали…  Лоиза подскочила с кровати, точно вытолкнутая наружу собственным сердцем, и в следующее же мгновение застыла - будто дыхание застряло в горле, а сама она стала частью стен, тенью, пятном на фоне. Из коридора, как из глотки чудовища, вырвался оранжевый блик - огонь. В дверном проёме кухни мелькнул факел, вычерчивая на потолке пляшущие языки света, и за ним - силуэты. Тяжёлые, с мётлами теней вместо лиц, с шагами, от которых пол под ногами отзывался дрожью. Один, второй, третий… Их было много. С десяток, не меньше. Смеялись, орали, кто-то гаркнул песню, кто-то всхлипнул - все вместе звучали, как один огромный, безумный рот. И вот - они волокли кого-то за собой. По полу. Фигура, словно мешок, лёгкая, обмякшая, как кукла без прута в спине. По полу скользили ноги, оставляя следы грязи и… крови? Лоиза не сразу поняла, что это человек. Молодой. Почти мальчик. Когда один из мужчин, хохоча, пнул его в бок, голова его мотнулась, и тусклый свет выхватил лицо: бледное, разбитое, с ссадинами вдоль скулы и губами, распухшими от ударов. Кровь уже не текла, но застыла тёмными дорожками. Один глаз почти не открывался. Второй смотрел в никуда. Он не кричал. Не молил. Только едва слышно, сипло стонал - звуком, который даже не был просьбой о помощи, а чем-то глубже, безнадежнее, как вздох того, кто давно перестал ждать пощады. Смеялись. Один из нападавших, высокий, с грязным платком на голове, встал, упершись ногой в ребра пленника, и закурил. Другой подхватил его за плечи, потащил дальше, волоча с лёгкостью, как утварь. А Лоиза всё смотрела. Стояла, прижавшись к косяку, пальцы вцепились в край стены так сильно, что ногти побелели. Она не могла двинуться. Ни закричать, ни закрыть глаза. Её дыхание было хриплым и рваным… - Крыса!-орал кто-то из толпы.-Это он плюнул в лицо герцогу! Он! -Вешать таких надо!-выкрикнул другой.- Или на куски! На куски! Юноша попытался приподнять голову, что-то прошептать. Словно хотел объяснить. Или проклинать нападавших... И тут Лоиза подумала о Катрин. Сестра, младшая, живая, неосторожная. Она должна была спать где-то там, за стеной... Или уже проснулась? Услышала это? Пойдёт посмотреть? «Нет. Нет, Катрин, не выходи. Ради всего святого, не выходи…» Лоиза прижималась к стене. Камень был сырой, ледяной, но это было единственное, что не шевелилось, не дышало, не угрожало. Перед глазами все плыло, она уже не понимала, что происходит. Взгляд ее блуждал, пока не зацепился за знакомое лицо…  Тишина повисла на миг, и в этой тишине Кабош вдруг посмотрел прямо на неё. Их взгляды столкнулись. Он шагнул вперёд. Не быстро - спокойно, размеренно. Словно шёл к своей комнате, к своему хлебу, к тому, что принадлежит. Его лицо было почти мягким. Улыбки на нём не было. Он протянул к девушке руки. Не схватил. Просто протянул, будто хотел обнять... Лоиза выдохнула, задыхаясь, как утопающая. -Не трогай меня,- прохрипела она. Голос сорвался. Она метнулась назад, в угол, в тень, царапаясь об стену, как зверёк.- Не трогай меня! Он приблизился. Не остановился. Его рука качнулась - лёгкое движение, как по лицу сползает паутина. Лоиза начала отбиваться, слепо, отчаянно. Билась локтями, ногами, ногтями, не осознавая, куда и зачем. Лишь бы не касаться его. Лишь бы… Тогда он ударил. Один раз. По лицу. Сухо. Не яростно, а скорее… деловито. Мир Лоизы вздрогнул… оборвался. Свет в глазах потух. Девушка повалилась, точно кукла, у которой перерезали нитки.