Khalássō

Свет в комнате был тусклый, мутный. Он проникал сквозь ставни, словно нехотя, как будто и сам не хотел быть свидетелем того, что здесь происходило. Воздух стоял тяжёлый, спертый, с привкусом железа и застоявшегося вина. Лоиза очнулась не сразу: сознание возвращалось, как после лихорадки… кусками, отрывками, как клочья бумаги, унесённые ветром. Сначала она увидела потолок, низкий, с закопчёнными балками. А потом до нее донесся резкий, словно вонзённый, запах мужской рубахи, которой был накрыт её торс. Позже, медленно, пришла тяжесть в руках и в груди. И чувство, будто её душа валяется рядом, помятая, опустошённая. Она села рывком - и тут же пожалела: в висках ударило, мир покачнулся. Где она?.. Комната была незнакомой. Грубые стены, толстая дверь с внутренним засовом, грязноватая занавесь на узком окне, за которой угадывался серый свет. Всё казалось чужим. Омертвелым. -Проснулись,- раздался голос. Он был спокойным. Слишком спокойным. Лоиза повернула голову.  У очага, в полумраке, сидел Симон Кабош. Он не встал, не подошёл, просто наблюдал. Лицо его было всё тем же - глиняным, жестким, как лезвие топора, недавно вытертое от крови. Сердце Лоизы сжалось, но она не отпрянула. Она уже не была той, что стояла у стены в страхе. Что царапалась, кричала, билась. Сейчас в ней не осталось ничего, кроме удивительной пустоты - и вопроса. -Где моя сестра?-прошептала она.-Где Катрин? Мужчина посмотрел на нее, и его губы искривились почти презрительно. -Её больше нет,- ответил Кабош, как будто говорил о погоде.ф И остальных тоже. Все ваши… мертвы. Дом сожжён. Погреб обвален. Так что ты - одна… Теперь ты принадлежишь только мне.  Лоиза долго смотрела на него, будто не полностью понимая сказанное. Словно пыталась понять, как можно произносить такие слова, не глядя в глаза. Потом, наконец, она выдохнула: -Это неправда. Ты врёшь. -Нет,- ответил он.-Я предлагаю тебе правду… даже если она тебе не нравится. Тогда девушка поднялась. Руки дрожали, а в глаза было страшно посмотреть. Она походила на призрак, затерявшийся в тени.  -Тогда… тогда хотя бы... позволь мне увидеть их. Или могилы. Или… хоть что-то! Я должна… я должна их похоронить! По-человечески. Ты не смеешь… ты не имеешь права лишать их этого. Прошу тебя. Её голос сорвался. Не крик. Не мольба. Просто тонкий, рвущийся голос девушки, которой больше не к кому обратиться. Кабош подошёл к двери. Задумчиво провёл пальцами по косяку. И тихо сказал: -О, поверь, Лоиза, я имею право на все. Он открыл дверь. Вышел. Засов щёлкнул. Глухо. Решительно. Комната снова наполнилась тишиной… но уже другой. Мёртвой. В этой тишине не было спасения, не было смысла. Лоиза опустилась на пол, медленно, как вмиг ссохшаяся старуха. В груди было тяжело, как будто под ребра залили свинец. Слёзы пришли неожиданно. Не рыдания, нет… А ровные, медленные, как капли из пробитой чаши. Она не вытирала их.  Пусть текут. Пусть всё сольётся - память, боль, голос Катрин, смех её, тонкие пальцы, запах лета… всё исчезнет. Лоиза шарила по платью - и нащупала чётки. Те самые. Деревянные, тёмные, с гладкими бусинами. Они остались у неё в руке в ту ночь, и теперь казались единственным живым, что ещё было с ней. Она прижала их к груди, крепко, до боли. До того, чтобы хоть что-то чувствовать. И в этой сырой, запертой комнате, среди чужих стен, Лоиза плакала - одна, немая, сгорбленная, прижимая к сердцу ту последнюю нить, что связывала её с прошлым. С жизнью… Время в доме Кабоша текло не сутками, не часами - а вечностью. Оно было густым, вязким, и неумолимо медленным. День сменял ночь, но не приносил ни различий, ни облегчения. Свет вставал в окна тускло, серо, и каждый рассвет был похож на обман: будто обещание свободы, которое никогда не сбудется. Лоиза не спрашивала больше, не умоляла. Она знала: за дверью, за засовами всё равно никто не услышит. А тот, кто мог бы услышать, сам каждую ночь открывал эту дверь. Он приходил всегда в тишине. Не говорил. Не оправдывался. Не угрожал. И в этом была самая страшная его черта - будто всё происходящее между ними было не преступлением, а естественным продолжением его власти… Издевательская пародия на любовь, что бывает между супругами.  Первую ночь Лоиза кричала. Вцеплялась в стены, рыдала в голос, вырывалась - пока не ослабли руки, пока не исчез голос. На утро она лежала свернувшись на полу, вся в холодном поту, и глаза её были открыты… На вторую ночь она молчала, пыталась давить всхлипы боли… а на третью - уже ждала, хотя ненавидела себя за это ожидание, за напряжённую, звериную настороженность тела. Это не было притуплением. Это было чем-то хуже: затоплением. Как будто её внутренний берег ушёл под воду, и теперь в ней не осталось твёрдого. Только зыбкое. Иногда, когда Кабош уходил, она зажигала свечу - украденную, спрятанную, крошечную. Сидела на краю кровати, обхватив себя руками, как будто удерживая то, что в ней ещё не разрушено. И шептала. Не молитвы, их она давно не имела права произносить. Слишком уж грязной она была.  А имена. Мама... Катрин… Иногда просто держала четки, гладя их бусину за бусиной, словно пальцами прошивая свою боль. Иногда прижимала их к губам, как к святыне, как к последнему, что ещё помнит её прежнюю жизнь. И, возможно… это значило, что она ещё не сломалась. Не до конца.