Сизый дым

У Джаста не было мысли идти на стадион и сидеть там до самого вечера, дабы Алфёдов мог отработать свои ошибки в ходе заездов и попытаться выйти на уровень Санчеза в крайней гонке. Пинок Альцеста под зад позволил отбросить все свои дела и пересилить лень выхода на улицу. Альцест сам когда был чемпионом неоднократно тренировался и пытался войти в трюки, что позволяли легче въезжать в повороты и объезжать неудобные трамплины на трассе. "Пока не получится - ноги моей дома не будет" и он правда оставался на тренировочной площадке до конца, пока не сможет сделать то, что хотел. Джаст понимал рвение к первому месту Альцеста и то, как ему важно выполнить все трюки, поставленные в задачи им самим, поэтому не смел перечить. Но заучка этих же трюков Альцесту не помогла в том резком повороте. Вина была не в самом мотоциклисте - вина была в трассе. Заезд не перенесли после сильного дождя, а погода была пасмурной и трасса не высохла до конца. В какой-то момент мотоцикл Альцеста просто не выдержал той сырости и именно в этот момент, со скоростью 200км/ч. мотоцикл съехал с трассы - за ним ещё несколько участников, что так же не смогли справиться с управлением на повороте. Глаза штурманов надо было выдеть в тот момент. Секби и Джаст подорвались с места, наплевав на все правила, мол, "штурманы должны оставаться в отдельном помещении до конца гонок", но на кону была жизнь их товарища. На прошлых Гран-При жертв тоже было немало, но мелкие аварии и отказ двигателей не приходились в счёт и эти моменты упускали, переходя от этого дальше на участников, что едут дальше. В тот раз до финиша не доехал никто. Альцеста вытащили из-под других мотоциклов, вызвали скорую, но в лице тот не менялся. Наоборот, на нём не было ужаса или страха, он просто смеялся, повторяя: "Вы видели, как я наебнулся?!". Видимо, штурманам в виде Секби и Джаста было страшнее, чем тому, кто попал в эту ситуацию. Альцеста, вместе с некоторыми участниками, что попали в эту же аварию, увезли, заезд прервали и перенесли. Ладно бы всё было хорошо - он бы отделался переломами и гематомами по всему телу - это всё заживает. Но Альцесту ампутировали руку и заменили её протезом. Он смеялся с этого и шутил. После аварии Альцест ушёл из спорта, а Секби - в другую команду. Джаст был в смятении. Громкие звуки мотора прекращались лишь на перерывах в десять минут. В ушах от звука уже шумит, но с этим ничего не поделать. Джаст был уверен - в близлежащих жилых районах люди сами не в восторге от шума мотоцикла уже с двенадцати дня. Пора бы уже заканчивать. —Ну как?—Алфёдов, подойдя к трибунам, открывает бутылку воды и резко садится на сиденье позади себя, разваливается и прикрывает глаза - явно от усталости. —Пяти секунд не хватает, чтобы доехать до Санчеза,—Джаст вновь поджигает сигарету, вновь делает затяжку, вновь выдыхает и кашляет слегка. —Сука!—голубоглазый давится водой, откашливается, стуча кулаком по своей груди. Санчез был новичком в мотоспорте, но уже часто получал призовые места в, как не странно, уличных гонках, участников которых по всему городу гоняли менты после выявления заездов. Каким-то образом пробился в состав мотогонщиков, в числе которых были сорок восьмая и шестьдесят шестая команды, стал чаще бывать на общих сборах и вписываться в заезды. И дело дошло до того, как его обозначили сто первым номером - без наличия хотя бы одного штурмана и нормальной команды. Он был на своём вайбе - на своём вайбе и получил первое место. —Но не будем отвлекаться,—Джаст выдыхает сизый дым, высматривая просвечивающие сквозь розовое небо звёзды. Постукивает ногой в такт ритму в своей голове, что заел уже с самого утра,—у нас нет причин расстраиваться по поводу второго или вне тройки победителей места. Мы поставили задачу отработать пару трюков и постараться дойти до возможной нам скорости. —И поэтому прямо сейчас я с двенадцати дня наворачиваю круги по стадиону!—Алфёдов взмахивает руками, перед этим поставив бутылку обратно. В какой-то мере голубоглазый нетерпелив, из-за этого иногда возникают трудности в сфере мотоспорта. Не слишком сильные, но достаточно бесячие и выматывающие. Потерев переносицу, Алфёдов спускается с места трибун обратно к мотоциклу, уже надевает шлем на себя, но слышит звуки мотора со стороны входа. И Джаст, как он замечает, тоже смотрит в ту сторону. Белый мотоцикл с яркими оранжевыми узорами, точно такого же цвета шлем с этими же узорами. Сто один. И Джаст не может не нахмуриться, когда мотоциклист встаёт и подходит к Алфёдову, когда по фигуре и походке он узнаёт в этом самого Санчеза, когда тот мягко жмёт руку сорок восьмому, не отпуская в моменте. И Санчез не был кем-то для Алфёдова или Джаста - он не был тем, с кем долго проводили время или перекидывались словами, не был тем, с кем заводили разговор или поздравляли с попаданием в состав и первыми победами. Возможно, "не был тем, с кем", но только не с Алфёдовым. Но Джаст всё равно подходит и ему тоже пожимают руку, но совсем не долго. —Вы тоже решили приехать сюда потренироваться?—неоднозначный вопрос задаёт Санчез, когда снимает шлем с себя и придерживает его под боком. Улыбается ярко и мягко - что мотоциклисту, что штурману. —Мы здесь с обеда,—Джаст скрещивает руки на груди. Забавно - именно в этот день обоим командам пришлось встретиться. Хорошо это или плохо - Джаст задумывается. —Мы приехали сюда, чтобы понять, как тебе зад надрать,—Алфёдов кивает, тоже скрещивает руки на груди и мельком смотрит на рядом стоящего штурмана. Долго глупое лицо на себе держать не может, поэтому вздыхает и отводит взгляд,—...или просто Альцест пинком под зад отправил нас сюда. —Альцест?—Санчез улыбается шыре слегка, хихикает,—я был его фанатом в детстве. —Альцест не старый... —Неважно. Сто первый махнул рукой. Странно, с его лица никогда улыбка не спадает. Да даже если и спадает, то совсем ненадолго. И Санчез предлагает прокатиться по стадиону на перегонки. И Алфёдов не отказывает, а лишь кивает и заводит свой мотоцикл. Джаст думает, мол, куда деваться? Нет практики лучше, чем соревноваться с тем, с кем фантомно соревновался до этого. Товарищи по заездам подгоняют свои мотоциклы к криво начерченной белой полосе на асфальте, зацепляют всё, что нужно зацепить на куртках и штанах. —Джаст,—Алфёдов зовёт, кладёт руки на руль и кивает один раз. Обычный, из раза в раз повторяющийся жест мотоциклиста, означающий подать отсчёт. Так было всегда - так было, когда голубоглазый попал в команду. Джаст долго тянуть не стал. Три, два, один. И как обычно. Три - моторы заревели. Два - мотоциклисты напряглись. Один - стартанули. Из-за небольшого размера стадиона договорились проехать круг двадцать раз. Джасту ничего больше не оставалось делать, как считать и докуривать сигарету с едким запахом, который он не замечал. Ненароком задумывался бросить - перестать курить, чтоб не портить себе жизнь с покалыванием в груди и постоянной отдышкой. В другой жизни, думал он. Шесть. Алфёдов и Санчез шли с небольшим расстоянием. Алфёдов не мог догнать сто первого что на поворотах, что по прямой. Санчез ехал с лёгкостью - не дёргался, когда не так, как нужно сделал приём, не оборачивался, дабы посмотреть, где его соперник. Десять. Оба едут бок о бок. Перекидываются словами, что еле слышны из-за шума. Сигарета была докурена, но оставалась в руке. Забытая и потухающая. Пятнадцать. Небольшой отрыв. Алфёдов немного оторвался вперёд, сильно поворачивая на виражах, почти сталкиваясь локтём об асфальт. И, вроде бы, радостно, но что-то тревожит разум Джаста. Восемнадцатый круг. В какой-то момент Алфёдов часто начинает делать ошибки. Санчезу это на руку - пытается догнать и обогнать, выехать вперёд. И голубоглазый не может справиться с управлением. Мотоцикл шатает, отказывается слушаться и Санчез едет вперёд. И весь взор Джаста падает на своего товарища, а в глазах темнеет. —Ты как?—из-под мотоцикла Неркин вытаскивает Альцеста, снимает шлем с его головы ради безопасности, чтобы тот смог дышать нормально, но ничего больше не улавливает, когда слышит заливистый смех сорок восьмого, что улыбался и вытирал подступающие слёзы от смеха рукой, которая у него не болела. То есть, болела, но не так, чтоб её вовсе не чувствовать. —Альцест! Господи, мы думали...—Секби с отдышкой прибегает к месту "аварии", в лице искривляется и закрывает рот рукой. У него, кажется, давление подскочило и появился рвотный рефлекс из-за увиденного,—блять, у тебя... Джаст прибегает с разницей в пять секунд от Секби, встаёт рядом с ним и глаза округляет свои до пяти копеек. —У тебя...—он машет хвостом от неприятного взора, щурится и сжимает свою руку, второй показывает на левую руку Альцеста,—мне кажется, вывихнута рука и торчит кость. —Я сейчас блевану,—Секби отворачивается, уже обеими руками закрывает рот. —Да ладно, с кем не бывает?—и Альцест смеётся, пока сам не смотрит на открытый перелом и, как ему кажется, в мясо раздробленную руку. Смотрит на Неркина, что придерживает его, смотрит на остальных пострадавших, на своих штурманов и бегущего к ним Заквиеля, что остановился на трассе специально, чтоб помочь,—ёлки палки! —Блять, скорую вызовите!—Неркин кричит, сам увидя это. И это воспоминание осталось пятном в памяти Джаста. Но прошло, зараза, семь лет с этого момента, а в самых ужасных кошмарах всплывает именно "Авария Гран-При Италии" и в мясо раздробленная рука. —Сюда!—Санчез протянул слог, когда проехал двадцатый круг. За ним же последовал Алфёдов - запыхавшийся, улыбающийся и не съехавший с трассы. В глазах пелена темноты медленно начала спадать, когда Джаст услышал радостный голос товарища. Он испугался. Вспомнил в ненужный момент всю заварушку с аварией и ампутацией руки Альцеста. Подумал, что и Алфёдов попадёт в такую ситуацию. Обошлось. Голубоглазый не был зол на проигрыш, наоборот, радовался тому, что смог на короткое время обогнать Санчеза, хоть потом и потерял управление в моменте. Джасту было радостно за Алфёдова. Но он не скажет ему об этом. Намекнёт действиями, а тот уже и сам поймёт. Джаст никогда не говорит всё напрямую. Оба подошли к небольшому столику, рядом с которым стоял Джаст, что (слава тебе, Господи) наконец-то положил сигарету в пепельницу. Санчез похлопал того по плечу, улыбнулся. —Слушай, не зря же вы приехали,—он хмыкнул, взял бутылку воды со стола, сделал глоток. Алфёдов отошёл к мотоциклу, дабы заглушить мотор. Они остались вдвоём. —Да, если бы не Альцест, мы бы и не приехали,—Джаст скрещивает руки на груди, улыбается в ответ. Санчез выглядит дружелюбно в этот момент. Вроде бы искренне улыбается, жестикулирует в разговоре. Это совсем не тот Санчез, у которого в каждом слове можно уловить колкость. —Я вот что спросить хотел...—он замирает. Смотрит на Чёрта напротив себя яркими на свету глазами, зрачками, что расширяются и сужаются в рандомный момент,—ты куришь, чтобы перебить запах бензина? Или скрыть дрожь в руках? Джаст в лице изменился. Дрожь в руках? Он слишком придирчив к деталям, как сероглазый понял. —Что?—вопросом на вопрос отвечает тот. В моменте сжал рукав своей олимпийки, приподнял бровь и наклонил голову. —Не придуривайся,—Санчез ставит бутылку обратно на стол. Продолжает улыбаться. Нет, он не улыбался. Улыбку с ухмылкой на его лице отличать трудно,—я не раз замечал твои дрожащие руки. Когда ты смотришь на мелкие ошибки Алфёдова в заездах, когда ты говоришь с ним. Ты заглушаешь дрожь, когда берёшь в руки пачку и достаёшь сигарету, поджигаешь её старой зажигалкой из кармана и дальше уже не подаёшь виду,—он опирается поясницей о стол позади себя, тоже скрещивает руки на груди,—ты влюблён,—больше похоже было на утверждение. —Нет,—Джаст вздыхает, смотрит на Алфёдова у мотоцикла, что вытаскивает ключи и кладёт их себе в карман,—руки у меня дрожат вне зависимости от чего-то. —Lüg mich nicht an,—Санчез будто огрызнулся с прищуром, краем уха услышал шаги и улыбнулся, повернувшись к подошедшему Алфёдову. Алфёдов не знает, что сейчас было. Алфёдову не нужно знать об этом. —Джаст, мы договорились проехаться с Санчезом по городу, развеяться. Ты не против?—он мил и нежен. Голос мягкий и добрый. Санчез улыбнулся, посмотрев на Джаста. Взгляд пытающий, хочется поскорее избавиться от этого. —Да, не против,—он улыбнулся, словил радостное "спасибо" Алфёдова. Голубоглазый махнул сто первому и направился к своему мотоциклу. Санчез вздохнул, наклонил голову. —Знаешь, если ты продолжишь молчать, то никогда не добьёшься того, чего хочешь в своих влажных мечтах. В прочем, это не моё дело, да?—он хихикнул, потянулся до еле слышного хруста своего позвоночника и махнул рукой,—до встречи. И Джаст остался один. В прохладный летний вечер на стадионе, провожая звуки мотора и после идя на остановку, дожидаясь трамвая, чтобы полчаса ехать до "перевалочного пункта" в виде квартиры Альцеста. Джаст ключами открывает входную дверь, заходит в помещение и закрывает его. В квартире было до жути тихо и пахло чем-то подгорелым. Клайд сжёг блинчики? Да, возможно. Из зала слышатся приглушённые голоса из телевизора и тихий смех Обси с Альцестом. Свет в прихожей включать не хочется - на ощупь Джаст доходит до кухни, видит Сантоса, моющего посуду, что поворачивается сразу, как только слышит шаги. Он улыбается мягко, ставит сушить последнюю тарелку и вытирает руки о полотенце. —Привет, ты без Алфёдова?—Сантос приподнимает бровь. —Он с Санчезом,—Джаст отводит взгляд, снимая с себя олимпийку и вешая её на спинку стула. Он знает - Сантос не будет докучать его вопросами и лишь кивнёт,—я... Пойду покурю. —Да, конечно,—рыжий кивает,—если нужно, то можешь поговорить со мной в любое время. Сантос не соврёт. Он всегда готов выслушать в любое время, в любом месте, не смотря на обстоятельства и на то, что он делает в это время. Джаст кивает, улыбается слегка и пропадает за дверью балкона. Нет, не пропадает. Дверь-то стеклянная. Сантос лишь вздыхает, садится за стол и дожидается, когда чайник закипит. Он смотрит вперёд, меняется в лице на несколько секунд. —Вот, видите?—тот кладёт локоть на стол, подпирает рукой свою голову и настукивает какой-то ритм по столу,—он снова там, на балконе. Среди сизого дыма и прохладного воздуха, пока его товарищ ездит с кем-то другим по городу,—встаёт с места, выключает плиту и наливает кипяток в две кружки с рисунком вставших в ряд четырёх персонажей в куртках,—ирония? Клише? Может быть. Но посмотрите на его руки,—Сантос сыпет три ложки сахара в одну из кружек,—они правда дрожат. И это не от никотина. Лёгкими движениями ставит сахарницу обратно на полку к иконе Богоматери, где она стоит уже несколько лет. Вздыхает, смотрит на Джаста на балконе. —Если мир и разрушится в его глазах, то спасать придётся вовсе не его,—Сантос вновь смотрит куда-то. Не на Джаста, не на начинающийся дождь. В пустоту,—спасать придётся вас,—он включает свет на кухне, потирает глаза и снова улыбается - мягко и добродушно, как было раньше,—я знаю, что вы хотите раскрытия чувств и раскрытия самого Джаста. И я тоже хочу. Но спешка нам ни к чему. Всё только начинается,—Сантос вновь отводит взгляд. Смотрит на Джаста, что тушит сигарету в пепельнице и заходит обратно, закрывая стеклянную дверь балкона,—ужасный сценарий, мне не нравится,—проговаривает рыжий шёпотом. Но Джаст не слышит. Мысли наполнены дымом, тревогой и чувствами. Какими? Любовью? Одиночеством? Он не знает. Но знает точно - хорошим это не кончится.