Вернуть нельзя забыть. Спин-офф о закадровом

      Джаст любил прятаться в саду. Если ему еще позволено любить хоть что-то, имея столько грехов за душой. Но все же, ночами он предпочитал бы сидеть тут, на природе, а не в своей комнате. Выбираться часто не выходило. Кому-то постоянно хотелось проследить за ним и Джаст не доверял ни единому человеку в этом замке. Сантос не в счет, но даже ему он бы не доверил знание этого места. Люди — твари. Как вид, как раса, как личности. Сантос не в счет. Он как революционер среди рабов. Уникальный.       Это место Джаст бы никому не доверил. Потому что вытопчут, сожгут и вырежут. Погубят фруктовые деревья, что распространяли приятный запах и маленькие яркие цветы, что цвели ночами. Джаст не знал бывали ли тут садовники. Просто читал книги когда его не видели и пытался ухаживать. Вот уже второй десяток лет, едва сам все поначалу не загубив. Его руки для заботы не заточены, все что они могли это убийства. И все же он пытался, хотел хотя бы себе доказать, что, может, не все потеряно и он способен нести не только смерти. Деревья жили, отращивая новые ветви, давали сладкие фрукты. Случайно вырванные цветы зацветали вновь. Трава приминалась и выпрямлялась. Уголок сада жил.       — Джуст?       Он дернулся в сторону, запоздало прячась. И так понятно что не успел. Алфедов его заметил. Но Альфедов не угроза, он из круга тех, кому доверять было можно. И все равно уставший разум твердил бежать. Ведь мало ли. Доверять было так страшно, что тряслись колени. И как бы не удавалось порой их успокоить, расслабиться, принимая ласку и ответное доверие, принимая то что было выше предела мечтаний, в конце концов он вспоминал о том, как уже обжегся. И о том сколько натворил. Он не мог доверять и ему доверять нельзя.       Но Алфедов, подошедший прямо к дереву, выглядел так заманчиво. Его вид обещал несколько часов тихого диалога, что позволил бы расслабиться, нанес еще один бесполезный, но приятный кусок бинта на душу. Джаст не высшее создание. Скорее что-то изломанное так, что и неясно какова была изначальная форма. У него не было сил сопротивляться ни контракту, ни собственной душе.       — Здесь больше никого. Можешь слазить.       И он спрыгнул. Бесшумно приземлился и тут же сел, ведь голова закружилась. Долгие ночи без сна давали о себе знать. Он рад. Рад тому, что сознание тормозило и мысли терялись, что тело слушалось с трудом и даже когти казались более тупыми. Почему-то же они не сломали хрупкий стебель цветка, что Алфедов впихнул ему в руки. Пусть и выдержало растение больше из-за тонкого слоя льда на нем.       — Держи. Это ромашка. Они иногда прорастают в разных местах. По ним раньше на любовь гадали, это в книгах написано. Правда как гадали я не понял. Но она и так милая.       — Лепестки отрывали, — Джаст выдавил из себя голос с трудом. Он отвык разговаривать. Не тогда, когда принуждение не стискивало шею. По своей воле он говорить отвык, — думали о ком-то и спрашивали ромашку любит или нет. На каждый вопрос отрывали по лепестку. Вопрос с последнего и был ответом. Суеверие, не магия.       Ромашку он оставил. Устроил на колене, чтобы случайно не задеть. Подобрал только чтобы по просьбе Алфедова сосчитать лепестки. Нечетное выходило. «Любит». Он никого не загадывал.       И когда солнце встало, Джаст поспешно вернул цветок и рванул к себе. Нельзя было вызывать подозрений.       Алфедов же, после недолгого утреннего сна, обнаружил на столе веточку дерева. Розовые раскрывшиеся цветки на ней подразумевали что дерево не обычное. Ромашка лежала рядом, и все же веточки не касалась. Ближе к краю стола оказалась и записка с криво выведенными словами.       «Я принесу тебе персиков, когда они созреют. Пока могу дать лишь цветы, которые не захотели ни опадать, ни превращаться в фрукты. Они милые.»