Вернуть нельзя забыть. Спин-офф о закадровом

      Атмосфера… Странная. Алфедов хотел бы знать как до этого дошло, но сейчас он боялся даже излишне громко думать. Дышал как можно тише и замер под таким наклоном, что поясница уже болела, но хоть как-то подставить руки чтобы облегчить себе наклон он не осмеливался. Слишком велик был риск оборвать покой уснувшего Джаста. Впервые тот спал казалось бы крепче мимолетной дремы. Так, что его тело стало тяжелым, расслабленным. Алфедов все удерживал руки на чужой спине, не решаясь шевельнуться.       Он просто хотел спросить в порядке ли Джаст. За несколько лет в замке Алфедов научился распознавать те блеклые остатки эмоций. Его и прежде тянуло после каждой казни просто схватить демона в охапку, обнять и оградить от будущих приказов. От любых приказов, чтобы никто больше не смел. В голове не укладывалось как тот веселый мужчина, что порой за завтраком мягко над ним подшучивал, посмеиваясь с неловкой реакции, и король Альцест, жадно приказавший привести приговор в исполнение, вообще могли быть одним человеком. Алфедов старался оправдывать это проклятьем. Но сейчас у него на груди, в руках нечто столь хрупчайшее, чудом выжившее. Джаст, настолько истощенный, что не смог сказать ни слова, лишь хрипел ему в плечо, задыхаясь. Мог ли Алфедов закрыть глаза на то что именно король виноват в столь ужасном состоянии?       Он ведь не мог забыть как медленно Джаст привыкал даже к мельчайшим прикосновениям. Как поначалу отдергивался и спешно возвращался, но напряженно. Как даже реакция в нем была ослабленная, притупленная, на все слова безразличная. Как блекло он выглядел при короле, при том что совсем недавно неуверенно улыбался, поглаживая лепестки ромашки. Проклятье заставило его прийти к этому, но у проклятья был носитель. Носитель — друг Алфедова. А Джаст его все. Как бы ни хотелось отмахнуться, уйти и оставить, но пожалуй все было потеряно с первой искры эмоций на чужом лице. Все, что он как долгожитель мог полюбить, было демоном настолько истощенным, что дрожали руки от бессилия.       Джаст сейчас открытый, растекся так свободно. Не уставший — измученный. И даже так он не мог не вызывать восторга. Даже едва слышимое сердцебиение уже заставляло затихнуть, вслушиваясь. Алфедов аккуратно опустил подбородок, стараясь шеей никак не двигать, и ни единым больше мускулом. Просто кожей коснуться острого кончика рогов. Тот уткнулся практически до боли, неаккуратно. И так на Джаста похоже, что щемило в груди.       Демон заворочался. С тихим вздохом поднял голову, показав совсем блеклые глаза. Алфедов вновь поборол извечное желание к себе притянуть. Не мог он. Никак не мог защитить. Потому и надежд на это давать не стоило. И все же сейчас, когда Джаст рот открыл, просипел что-то невнятное и молчаливо уронил голову обратно, что-то совсем дрогнуло. Алфедов с шумным выдохом крепко его обнял, к себе притянул, сам на полу устроившись. Пусть не безопасность, но жалкие моменты передышки. Перед тем как им вновь понадобится играть на публику.       У него на груди вновь уснувший королевский демон. Алфедов все еще одной рукой его за спину придерживал, второй в блекло светлые волосы зарывшись и массируя. А перед глазами все та же картинка. Как во время одной из встреч, доверительных, куда и Джаста то не пускали, он мог одну из обычно безвредных ледышек, как те с которыми демон игрался, королю в череп вонзить, так что мгновенно погибнет, и на помощь не позовет.       Он ведь мог. Он мог предать Альцеста, убить того подло, в спину. Позволить Джасту без страха вот так дремать сколько захочется. Тогда почему он все еще называл сосуд проклятья другом и позволял себе колко отвечать на каверзные вопросы. Была ли дружба со смертным важнее его всего? Но может… В следующем столетии. Следующий сосуд. Тогда он обязательно сможет. Уже с целью втереться в доверие предательства ради. Но Альцест… Он ведь хороший человек, когда проклятье сбавляло накал.       И все же выходило что Алфедов во всем предатель. Кого бы выше не поставил, он иного подло предавал. Горько от того.