Нецессария

      — Ей, слышишь! Давай, подъём, дружище.       Назойливый, будто писк комара у уха перед сном, голос сокамерника заставляет разомкнуть тяжёлые веки. И, прежде чем моментально закрыть их из-за слишком яркого света ламп, Даби краем глаза улавливает чёрно-белый силуэт. Твайс на ногах. Это значит, что надзиратели ещё не пришли будить Даби, заставляя под дулом автоматов почти вежливо прося плавить лбом холодную стену.       А ещё это значит, что он до сих пор находится в этой помойке. Взаправду...       С каждой секундой всё отчётливее осознавая, где он, с кем, а главное – почему, Даби физически ощущает навязчивое чувство отторжения, будто тело наглухо отказывается здесь находится. Особенно, если сравнить нынешнюю патовую ситуацию с далёкими деньками из прошлого, когда он мог целыми днями то отлёживаться на грязном матрасе, то бродячим чёрным котом гулять по грязным перулкам. Прощай, былая абсолютная свобода от любых обязательств...       Прощай, по определению всё та же помойка, зато добровольная.       — Ты же помнишь, что вчера утром была за неприятная ситуёвина? Мне чуть жопу не отстрелили из-за тебя! — Даби сильнее жмурит глаза на слова Твайса. — Знаешь, за неповиновение тут быстро в карцер сажают, но это я так... для справки.       Даби недовольно ёрзает, закипая от злости:       — Ёбаная тюрьма, ёбаный подъём...       Твайс устало, но с пониманием смотрит на помрачневшего от злости соседа. Знакомое ощущение. Каждый из них проходил через это – привыкнет.       — Давай, здоровяк, с минуты на минуту общий подъём!       Договорив, Твайс отходит в сторону и начинает на удивление бодрую зарядку: крутит головой, руками-ногами, приседает, отжимается, резво растягивается.       Ну что за бред? Кто так по утрам делает? Ведущие тупых утренних программ про здоровый образ жизни?       Прикладывая титанические усилия, Даби приподнимается и недовольно смотрит на Твайса. Его быстрые, активные движения конечностями, словно подёргивание стрелок часов, тикающих ранним утром — слишком ранним — неимоверно бесят. Но выключить его, как заводной механизм, невозможно, поэтому приходится медленно слезть со шконки и...       — Встать к стенке и приготовиться к выходу! — доносится из громкоговорителей, не оставляя ни малейшего шанса на медленное пробуждение.

***

      Ковыляя после завтрака по коридору в тугих наручниках, больше напоминающих цельнометаллический блок, нацепленный на руки, не сразу становится понятно, почему оранжевая колонна заключённых поворачивает не в сторону знакомой комнаты досуга.       Даби нервно кусает себя за пересохшие губы, в блоке сжимая кулаки и впиваясь ногтями в кожу.       Куда их ведут?       «Спиннер, прошу, делай шов ровнее, мне уже прилетело за это. Можешь меньше торопиться, но шей аккуратнее», — наставляет Компресс, отправляя ложку с неаппетитными овощами в рот.       «С чего ты взял, что это вообще я?! Да и как ты предлагаешь тогда укладываться в план, если я буду сидеть корпеть над каждой ниточкой... », — негодующий Спиннер дёргает рукой вверх, забыв, что на вилке висит кусок мяса. Тот летит куда-то в потолок.       Заключённых целыми группами выдёргивают из колоны, образовывая новые строи. В какой-то момент Даби замечает, как Твайс следом за другими покидает общую группу, отходя в сторону.       — Удачи, — напоследок бросает сокамерник, ободрительно улыбаясь.       В чём?       Любопытно глядя вслед уходящему соседу, Даби всё больше теряет хрупкое терпение. Как бы то ни было, Твайс был единственным, на кого можно было в теории положиться. Он пережил бок о бок с этим парнем уже две ночи, всё ещё имея при себе нетронутые лезвием лицо и конечности. Да, Твайс действительно отличный парень. Рукопожатный.       Даби толкают в спину.       Шагает дальше по коридору вместе с остальными невольниками, пока они наконец не останавливаются у прохода, над которым висит табличка. Даби щурится, стараясь рассмотреть неровные буквы.       "Швейный цех"       Осторожно оглядывается по сторонам и с облегчением замечает справа розововолосую растрёпанную макушку. От знакомой фигуры на душе становится намного легче.       — A-0101!       — Здесь.       — B-1100!       — Здесь.       — B-1100, теперь ты работаешь в швейном цеху. Будешь пришивать пуговицы.       — Охуеть.       В комнату заходят по одному. Когда наступает очередь Даби, он тоже сдвигается с места, пытаясь следовать за остальными, но в проходе его оглушает писклявый возглас хмурой женщины, сидящей сбоку за стойкой:       — Стой! Расписывайся, — охранница кладёт на столик потрёпанный журнал, где красуются вписанные кривым почерком номера заключённых и дата.       — За что расписываться? — непонимающе спрашивает Даби.       Женщина, смотря даже не на него, а куда-то сквозь и мимо, пренебрежительно отвечает:       — За сна... — наконец-то поднимает взгляд, фиксируя его на обгоревшем участке чужой щеки, и на секунду замолкает, широко раскрыв изумлённые глаза. Выражение её лица заметно колеблется от удивления до отвращения, Даби невесомо улыбается, показывая зубы.       — ...снаряжение, — заканчивает предложение, бросая полиэтиленовый пакет с красной застёжкой, в котором было сложено несколько иголок с нитками.       Даби медленно берёт шариковую ручку.       — Где расписываться? — безэмоционально спрашивает, крутя ручку между пальцев.       — Здесь, — охранница привстаёт и кладёт указательный палец на столбец.       Замечает чужой стеклянный взгляд, после чего резво отстраняется и садится, плотно прижавшись к стулу.       Видя её явное напряжение, рядом стоящий сурового вида надзиратель пристально наблюдает за происходящим, настороженно, предусмотрительно положив руку на автомат.       Даби не спешит, сжимая ручку.       А её кончик острый.       Плечи Даби напрягаются, пространство наполняется хаотичным и слегка неровным дыханием. Стук собственного сердца отдаёт в груди, словно молотом по наковальне, обжигая.       Нельзя. Пока нельзя.       Промедлив несколько секунд, Даби наклоняется и всё же находит нужную графу напротив своего номера и ставит нарочито кривую роспись, поочерёдно смотря то в журнал, то на женщину, то на охранника. Дрожащей рукой хватает пакетик, разворачивается на каблуках и проходит дальше.       Женщина наконец-то приподнимается и ошалело смотрит вслед Даби, надеясь, что тот спокойно уйдёт. Не потрудившись быть достаточно тихой, оборачивается и обращается к напарнику, наблюдавшему за происходящим.       — Видел его глаза? Как его переклинило на секунду? Когда-нибудь я уволюсь...       Даби издаёт нездоровый смешок, прикрывая губы тыльной стороной ладони.       Рабочая комната оказывается точно такой, какой он представлял её по пути: просторная комната, вдоль которой ровным рядом располагаются столы со швейными машинками. Стены серые и давящие. Пахнет тканью и пылью.       — Походу пуговицы пришивать будешь, — шепчет Спиннер, проходя мимо. — Легкотня.       — Мне так и сказали. Как по маслу пришлю, я чё, немощь?       Нихуя не «как по маслу».       Игла то и дело норовила выскочить из дрожащих рук под аккомпанемент, состоящий из трёхэтажной брани Даби. Пуговицы ложились на ткань произвольно, не желая пришиваться ровно, а нить при попытке завязать узел путалась, из-за чего приходилось рвать её и переделывать всё сначала в сопровождении насмешливого выражения глаз Ястреба, стоящего неподалёку.       В середине рабочего дня в комнату входит темноволосый мужчина, усталый вид которого Даби сперва не замечает, суетясь с пуговицами. Заметить приходится тогда, когда мужчина останавливается напротив его стола и с прищуром оглядывает ткань, оценивая чужую возню.       — Новенький?       — Мгм, — отзывается Даби. — Что-то не так?       Мужчина молча качает головой, резко вырывая из рук Даби ткань, отчего сердце парня чуть не выпрыгивает из груди. Приглядывается к пуговицам. Выражение его лица нечитаемое и сложное. Стоит ему смениться на явно возмущённое, Ястреб подходит ближе:       — Айзава...       — Слушай, как тебя там... B-1100?       — Ну? — приподнимает бровь Даби, стараясь скрыть волнение.       Мужчина тянет пальцы к пуговицам и с треском нитей вырывает их, небрежно бросая на стол работника и наклоняясь к тому чуть ли не вплотную, со скрипом зубов. Даби нервно выдыхает, расширив глаза.       — Слушай меня внимательно, выблядок. Если хочешь спокойно жрать и спать в стенах этой тюрьмы, то обращайся с пуговицами и тканью нормально, а иглу держи так трепетно, словно это твой хер, — мужчина выпрямляется, бросая ткань на стол Даби поверх оторванных ранее пуговиц. — Мне здесь криворукие уроды не нужны. Не научишься пришивать – отправлю утилизировать мусор, чтобы ты там к чёрту сгнил.       — Айзава, — вновь обращает на себя внимание Ястреб. — Не будь так строг, этот парень не так уж...       — Заткнись и делай свою работу.       Ястреб поджимает губы, провожая взглядом удаляющегося Айзаву. Цокает с явным недовольством, переводя раздосадованный взгляд на Даби, неловко перебирающего в руках пуговицы. Задумчиво смотрит на него пару секунд, а затем, дёрнув крылом, отходит на своё место, наблюдая за другими заключёнными и умело цепляя маску полного безразличия.       Вскоре Даби с горем пополам всё же осваивает искусство шитья, если можно так выразиться. «Искусство пришивания дешёвых пуговиц к дерьмовой синтетике» звучит по его мнению куда реалистичнее.       Уже вполне знакомый звуковой сигнал оповещает их о конце рабочего дня, приказывая оставить вещи на рабочих местах, а нити с иглами сдать дежурному на входе, поставив очередную отвратительного вида роспись.       Очередь в столовую длинная, зато в ней Даби удачно натыкается на Спиннера, которого не видел на протяжении всего дня, не выпуская из рук иглу, уткнувшись носом в ткань и трудясь в поте лица. Он даже не понял, когда в последний раз работал над чем-то так усидчиво и сконцентрировано. Даже голова разболелась. Снова.       — Эй, ты как? — спрашивает Спиннер, смотря на вымученного Даби, не привыкшего к серьёзной работе.       — А ты как думаешь? — вскидывает руку и только сейчас замечает мелкую рану на ладони от иглы. — Ебал я работать так почти каждый день.       — Ничего, у меня до сих пор с этим бывают проблемы. Главное – выполнять план, — Спиннер берёт пластмассовые подносы, передав один Даби.       — И что будет, если не следовать норме? — Даби принимает поднос. — Хотя, мне кажется, я уже знаю: ко мне каждый раз будет липнуть тот чёрноволосый мужик и бубнить о том, какое я ничтожество?       — Отчасти. Это капитан Айзава, кстати, — Спиннер кривит лицо, произнося это имя. — Хуже Ястреба – тот хоть и с кислой мордой, но не рвёт одежду, когда видит косяк. Максимум замечание сделает.       — Все они твари, — слушая Даби, Спиннер еле заметно улыбается. — Готовые с нас шкуру сорвать...       — Ты отлично приживёшься с нами, — констатирует Спиннер, подставляя свой поднос. — Забавно злишься.       Из еды снова рис, рыба, суп мисо со странным прозрачным бульоном и тушённые овощи, которые так и останутся на подносе нетронутыми. Сбалансировано, конечно, однако на этом приятные эпитеты заканчиваются.       Долго искать свободный столик не пришлось. В дальнем углу столовой во весь рост стоял Твайс, оперевшись прямыми руками о поверхность стола и удивлённо смотря на Компресса, пока рядом сидящий Мустар активно пытался усадить его на место.       — Мы же с Компрессом в одном цеху работаем, почему он раньше нас вышел из очереди? — вощмущённо интересуется Даби.       — Он за нашу бригаду головой отвечает. А там, где больше обязанностей, больше и привилегий. И, кажется, его всё устраивает, — Спиннер договаривает как раз в тот момент, как Твайса всё же удаётся усадить обратно на место.       Подходя к столу всё ближе, Даби улавливают обрывки фраз:       — ...когда именно он...?       — ... без понятия, но ... сегодня...       — ... от него... кожа да ко...       — Заткнись!.. — приглушённо ворчит Компресс, заметив Спиннера вместе с Даби. — Вот и наши работяги, как твой первый рабочий день, Даби? Надеюсь, не сильно испугался нашего командира Айзавы?       Поворачивается к новоприбывшим, натягивая дружелюбную улыбку.       Даби присаживается рядом с Твайсом, который нетипично для себя молчит, уткнувшись в тарелку с едой, беря пример с Мустарда и Магне. Спиннер озадаченно садится напротив.       — Скажи, пожалуйста, что за работу хотя бы платят, как в обычных тюрьмах, — игнорирует вопрос Даби, украдкой смотря на Твайса, старающегося не обращать на него внимания.       — Копейки, даже меньше минимума по стране, а потратить их можно только в местном магазине на какие-нибудь съестные продукты или, может, сигареты, если, конечно, у тебя нет нарушений! — закончив, Компрессор кладёт себе в рот кусок рыбы.       — Или можно получить деньги после отсидки, — Мустард разводит руками, как будто озвученное было самым реалистичным вариантом. — Кто знает, может за это время накопим на пачку риса.       — Кстати, у него даже не пожизненное, так что есть все шансы, — наконец то подключается заинтересовавшийся в беседе Твайс.       — Хватит вам, в первую очередь важен сам факт работы. Труд сделал из обезьяны человека, и именно он не даёт нам сойти с ума.       Вздыхают, кажется, все, кроме Даби, придержавшего несогласие при себе.       — Опять ты за своё, — устало вздыхает Спиннер, откладывая еду. — Нас тут вообще-то почти как рабов держат и используют, чтобы поддерживать сраный капитализм, а ты с удовольствием готов быть их приспешником.       — Мы делаем это, пока нам выгодно. Ты же не хочешь лишиться того малого, что тебе дают, — легко парирует Компресс, и Спиннеру уже не хочется продолжать свой агитационный спич. — Выигрывает тот, кто адаптируется.       — Выигрывает тот, — вновь встревает Мустард. — Кто ебёт обстоятельства, а не подставляет жопу.       — Ты всегда был таким сквернословом? — приподнимает бровь Компресс. — Или на тебя так влияет тюрьма, парень?       — Ты проигнорировал суть его слов, — отмечает Спиннер. — Прицепился не к тому, что он сказал, а к тому, как он это сказал. Чувствуешь, что не прав?       — Гхм, — Твайс напряжённо приподнимается со своего места. — Ребят...       — Я чувствую, что тебе стоит думать головой прежде, чем говорить, — голос Компресса холодеет, а лицо ожесточается. — Или ты забыл, почему я здесь вместе с тобой? Если устал после работы, то я тебя отлично понимаю, но ты выбрал плохую жертву для того, чтобы выплеснуть напряжение.       — Ага! — Твайс кивает, поднимая свой поднос и уходя прочь, чтобы сдать его в мойку. — Во дворе перебесишься, друг.       — Суки, — корчится Мустард, тоже поднимаясь с места. — Старые.       Магне тяжело вздыхает, опустив голову. Компресс присвистывает, глядя на медлено влачащего ноги за Твайсом Мустарда. Он больше не выглядел разочарованным, легко отбросив минутное недовольство. Даби задумчиво глядит на Магне, вот-вот собиравшегося что-то сказать.       Спиннер упирается взглядом в почти не тронутую еду на собственном подносе, пока между его бровей залегла глубокая складка, символизирующая тяжёлый мыслительный процесс, суть которого Даби знать не хотел. Ящер резко встаёт, забирает еду и уходит, даже не взглянув на остальных.       Вязкая давящая атмосфера происходящего кажется Даби забавной, очень даже знакомой. Он будто вновь оказался дома за ужином, где все так привычно цепляются за брошенные в гневе слова и обвиняют друг друга в абсолютно бесполезных ошибках, портя всем за столом настроение. Лёгкая улыбка расцветает на губах Даби.       — Тяжёлый день, да? — Магне слегка дёргается, когда Даби смеряет его пустым фрустрированным взглядом. — Я тоже устала.       — Устала?..       — Слушай, Даби, — Компресс вдруг оказывается совсем рядом, похлопывая парня по плечу. — Пройдёмся? Нас скоро выведут на прогулку, я хочу с тобой поболтать.       Даби сбрасывает с себя чужую руку, а затем привстаёт, не обращая внимания на Магне.              — Согласен пройтись?       — Мне вообще до лампочки.       — Вот и замечательно!       Компресс шагает рядом в относительной тишине, когда они сдают подносы, но, стоит ему открыть рот, как яркая кнопка над дверью в столовую пищит и их вновь побуждают выстроиться в колонну.       Как же Даби осточертело ходить колоннами, как блядские муравьи. Мысль о выходе на улицу почти не радовала, потому что, зная здешние порядки, их всех повяжут цепью и будут водить из угла в угол, чтобы создать иллюзию отдыха.       Компресс идёт рядом и тихонько насвистывает себе под нос незамысловатую мелодию, пока заключённых неспешно ведут к выходу.       — Даби, — привлекает внимание. — Обращайся с Магне как с девушкой, хорошо?       Даби озадаченно вскидывает брови, не понимая, к чему Компресс озвучивает настолько идиотскую просьбу. Это шутка? Проверка? Магне мужчина и это видно невооружённым глазом, он даже сидит в мужской колонии, как самый обычный мужчина.       — Что, блять? У него какая-то особая причуда или типа того?       — Нет, просто Магне девушка, — смотрит давяще и тяжело, чутко отслеживая чужую реакцию. — Ты меня понял, друг?       Блять.       Блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять...       В груди что-то трещит, а заодно и в голове.       Даби крепко сжимает челюсти, отводя взгляд. Разбираться в фетишах тюремных собратьев по несчастью не было ни капли сил, поэтому он резко махает рукой, мол, как скажешь, девушка так девушка, не колышет. В конце концов, ему что с того, кто кого здесь трахает?       Разве. Его. Блять. Волнуют. Эти. Люди.       Разве волнуют?       Засовывает трясущиеся руки в глубокие карманы робы, шоркая ногами по пыльному полу во время ходьбы. Коридоры быстро сменяют друг друга, в итоге приведя их к большой железной двери с электронным замком, отделяемой от отбросов общества толстой металлической решёткой. Охранник вскрывает их излишне аккуратно и боязливо, размеренными движениями.       Даби может поспорить, что прутья находятся под токовым напряжением, но проверять гипотезу пока не хочется, пусть эта мысль и вызывает в груди неясный ему самому нервный смешок, смешанный с отчётливым тревожным интересом.       Достаточно всего лишь пробежать жалкие несколько метров, с силой распихав заключённых по сторонам, и вцепиться ладонями в прутья. И конец приключениям. И конец тупой работе, на которой он был всего один день.       И тупым разговорам.       Благодать.       Все вокруг галдят, пока Даби недовольно хмурится, а затем несдержанно проталкивается в очереди поближе к дверям, позабыв про Компресса и вставая чуть ли не самым первым. Конвоиры окидывают его пустыми взглядами, игнорируя очевидную наглость. Хотя выглядят они так недовольно, словно в любой момент могут оттаскать за волосы, чтобы научить манерам поведения.       — Куда прёшь, — возникает заключённый из толпы. — Чучело, блять...       — Захлопнись, — рычит Даби. — А то кабину расшибу.       Сильнее чувствует на себе цепкие взгляды охранников и конвоиров. Отчего-то заставлять Даби целовать бетонный пол они пока что не хотят. Может, настроение хорошее?       А ему, может, и хотелось бы, чтобы его испинали и смешали с пылью на полу, поломали зубы, а заодно и конечности.       Может, и хотелось бы. Заебало всё.       Слышит звуковой сигнал над головой и, соответственно, над дверью, после чего Ястреб прочищает горло перед тем, как объявить:       — Все во двор и наслаждаемся природой! Правила вы сами знаете – не дебоширить, ландшафт не портить, лица друг другу тоже! У меня сегодня дерьмовое настроение, поэтому ведёте себя так же безобидно, как малыши в песочнице, ясно?!       — Есть!       Все ответили хором, пока Даби в исступлении смотрит, как медленно и вялотекуче открывается дверь, а за ней…       А за ней, кажется, рай.       Заключённые довольно выходят, чуть ли не вынося его наружу единой плотной волной, пока он хлопает удивлёнными глазами, как вброшенная на берег рыба. Отдавленные чужими подошвами ступни болят.       Болят, но, блять, кого это волнует, когда, опустившись на колени, он может ощутить между длинными пальцами рук прохладную, слегка колкую, но пушистую траву.       И всё исчезает.       Она пахнет свежестью – почти той же, как в один из множества дней, когда он шёл в школу ранним, прохладным утром, разглядывая желтеющие под властью осени листья на кустарниках. Той же, когда играл в футбол с братом на газоне их большого двора. Свежестью букетов, которые он дарил маме по праздникам.       Падает спиной на траву, лениво оглядывая деревья, голубое небо и заключённых вокруг, методично прогуливающихся, разговаривающих о чём-то своём, далёком от него. Он бы никогда не хотел знать, о чём они разговаривают, если их разговоры могли прервать шелест листвы, который заполнял его уши, медленно усыпляя.       Хочется просто перебирать зелень пальцами, гладить и чувствовать, как она щекочет голую шею.       Это и есть наказание за то, что он сделал?       Где он вообще?       Вдруг тело пронзает тупая боль в ребре, и Даби корчится, резко хватаясь за бок пальцами.       — Эта трава не настоящая.       Мигом разлипает глаза, с трудом фокусируя взгляд на фигуре, перекрывшей собой яркое солнце.       — М?! Хули ты меня пинаешь, сука…       — Здесь вообще почти всё не настоящее.       Шершавый, хриплый голос разрушает симфонию шелеста листьев и Даби неуклюже приподнимается, потирая глаза и жмурясь от лёгкой боли в ребре.       — Бля-ять, я чё, уснул? — зивает, отряхивая колени от песка и кусочков земли. — Ну и нахуй меня пинками будить?       — Жалко стало, — пожимает плечами незнакомец. — Вы, новенькие, всегда валяетесь тут, как наркоманы. Так ты ещё и рядом с моей лавкой опрокинулся, мешаешь.       Он со вздохом отходит от Даби, и солнце вновь бьёт по глазам, но уже не столь тёплой и приветливой волной, как раньше. В этот раз его лучи были больше похожи на острые иглы, с болью вонзившиеся в заспанные глаза. Даби с шипением отворачивается от солнца, стараясь разглядеть разбудившего его парня.       — С хуя ли трава не настоящая? Что это вообще значит? Трава – она и в Африке трава.       Незнакомец плюхается обратно на свою лавку, полностью игнорируя любые вопросы и комментарии. Даби продолжает бурчать, а затем с усилием щурится, чтобы найти в себе силы отвернуться от неба, превозмочь и наконец рассмотреть своего собеседника получше.       Кроваво-алые глаза в лёгком прищуре созерцают яркое солнце и, кажется, оно почти не доставляет парню никакого дискомфорта. Лучи играют в белых, словно свежевыпавший снег, волнистых волосах, спадают с них на острые плечи в такой же, как у Даби, противной оранжевой робе. Взгляд парня был безразличным и участливым одновременно, он смотрел на солнце так, словно приветствовал давнего, но не очень хорошего знакомого, с которым в глубине души видеться совершенно не хотел.       Даби поздно понял, что задержал дыхание, изучая чужую наружность.       — Тебе бы, доходяга, извиниться за то, что ты меня пнул, я не такой добрый, каким кажусь.       Парень, лениво выйдя из прострации, окидывает Даби мимолётным взглядом, а затем с тяжёлым вздохом прикрывает рубинового цвета глаза.       Рубинового? Это слово кажется Даби странным и непохожим на то, как он обычно описывает чью-то внешность. Но он бесконечное количество раз видел рубины, инкрустированные в серьги матери, и глаза парня напротив были точно такими же, как те камни.       Те рубиновые серьги мамы он прихватил с собой, когда сбегал из дома.       Он вообще чувствует себя странно.       — Ты оглох? Или землю жрать любишь?       Незнакомец вновь поднимает веки, поджимая губы и глядя на Даби выжидающе и невыносимо тяжело. Их накрывает порыв мягкого, но прохладного ветра, длинными языками забирающегося под свободную одежду и срывающий с деревьев листья.       Ткань робы на чужой груди колышется от малейшего дуновения, в неё привычно вшит номер.       Неожиданностью для Даби оказывается его длина и первая буква, заставившая судорожно сжать в пальцах траву, а волосы на затылке встать дыбом.       S-0404-EEVG