В синем море

Семь месяцев. Семь месяцев камня под спиной, вечного запаха соли и рыбы, прожженного солнцем неба и... Тимоти. Семь месяцев странного, теплого пузыря, где Армандо был богом, кормильцем, центром маленькой вселенной зеленоглазого чуда. Вчера вечером, гладя прохладную чешую на коленях, слушая смешной лепет о медузах, Арми думал: «А может... и не так уж плохо. Жить тут. С ним...» Они счастливы сейчас. В своем пузыре. Пузырь был плотным, почти реальным. В нем были бананы, "волшебный источник", поцелуи в мокрый висок и иллюзия, что этой близости достаточно. А потом пришел корабль. Не призрак, не мираж. Реальный, деревянный, с высокими мачтами и фонарями, мерцающими в ночи, как земные звезды. Он проходил в миле от острова, разрезая лунную дорожку. Пузырь лопнул с грохотом обрушившейся скалы. Все, что копилось семь месяцев – тоска по мягкой постели, где не впивается камень в спину; по хрусту золотистой куриной кожицы под зубами, а не вечной вяленой рыбе; по горьковатой прохладе пива, смывающей пыль с горла; по крепкому, обжигающему вину, а не пресной воде озера; по смеху и матерщине в душной таверне, а не птичьим крикам; по теплым, сухим женским ногам, сплетающимся с его собственными в постели, а не холодному хвосту в воде... – все это вырвалось наружу диким, нечеловеческим воплем. - ЭЙ! СЮДА! ЛЮДИ! ЭЙ!!! Арми метнулся как ужаленный. Он рвал сухой валежник, сдирая кожу с ладоней, бешено тер кремнем о камень, высекая искры. Сигнальный костер! Он должен быть огромным! Ярким! Видимым за мили! "ГОРИ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! ГОРИ!!!" Пламя робко лизнуло хворост, потом взметнулось вверх, осветив его перекошенное от отчаяния лицо, блестящие безумием глаза. Он прыгал у огня, как дикарь, размахивая горящей веткой, кричал до хрипоты, до кровавых прожилок в горле. Кричал о доме, о кровати, о вине, о людях – обо всем, что значило слово "нормальная жизнь". Кричал, будто от этого зависела его душа. Корабль не замедлил. Не свернул. Его огни плавно скользили мимо, удаляясь. Становились меньше. Исчезали. Тишина после крика была оглушительной. Только треск костра и... собственное предательское всхлипывание. Арми упал на колени перед угасающим огнем. Семь месяцев сдержанности, угрюмого принятия судьбы, "островного счастья" – рассыпались в прах. Слезы текли по щекам, соленые и жгучие, смешиваясь с пеплом и потом. Он трясся, сжимая голову руками. Черт! Черт! Черт! Он, Армандо, всегда угрюмый, всегда сам себе на уме, всегда справлявшийся с ударами судьбы в одиночку – рыдал как ребенок. От бессилия. От тоски. От осознания, что его "пузырь" был тюрьмой, а "счастье" – иллюзией голодного пленника. Ему осточертело все: вечный песок в еде, одежда, превратившаяся в лохмотья, ночи под вой ветра, отсутствие хоть капли нормального вина, постоянная влажность, назойливые насекомые, ограниченность мира до клочка суши и пресного озера. Он хотел назад. В свой шумный, пьяный, грубый, реальный мир. Отчаяние было таким физическим, что хотелось выть на луну, оставшуюся равнодушным свидетелем его краха. Появление корабля — был не просто шанс на спасение. Это был символ всего, чего Армандо лишен и по чему он истомился до глубины души. Его истерический вопль, неистовые попытки разжечь костер, рыдания у огня — это не просто реакция на упущенный шанс, это был срыв семимесячного подавления. Он в крике своем выплеснул ВСЮ свою тоску, омерзение к островной жизни и яростное желание вернуться в человеческий мир. Его "пузырь счастья" с Тимоти лопнул, обнажив тюрьму и иллюзию. Утро пришло серое и беспощадное. Арми проснулся с головой, налитой свинцом, и сердцем – пеплом. Глаза опухли от слез, которых он теперь стыдился. Настроение было чернее тучи на горизонте. Тупая злоба кипела внутри – на остров, на судьбу, на самого себя за вчерашнюю истерику. Ему нужно было заткнуть эту дыру. Чем угодно. Механически, почти не думая, он собрал горсть перезревших, сладких ягод, которые Тимоти особенно любил. Не для него. Для себя. Он раздавил их в грубой, выдолбленной из дерева чаше, добавил воды из родника, не спустившись к озеру и даже не поздоровавшись с Тимоти, взял горсть дикого дрожжевого мха, найденного на стволах. Самогонка по-островному. Поставил чашу в тень. Пусть бродит. Пока он ушел рыбачить – не для запасов, а чтобы убежать от себя, от воспоминания о тех огнях, от стыда. Вернувшись к вечеру с парой жалких рыбешек, он нашел чашу. Жидкость мутно пузырилась, пахла кислятиной и забродившей сладостью. Пойло. Но Арми не колебался. Он залпом выпил половину. Гадость обожгла горло, ударила в голову. Он выпил остальное. Мир поплыл, края смягчились. Тошнота боролась с накатывающим туманом и мнимой теплотой в животе. Пьян. Грубо, по-бедняцки пьян. Но боль – и физическая от похмелья, и душевная от провала – притупилась. Он пошатываясь побрел к озеру. К Тимоти. Не знал зачем. Может, просто потому, что тот был единственным живым существом на этом одиноком острове. Тимоти вынырнул мгновенно, едва Арми появился в поле зрения. Но не с радостным всплеском, а тихо, настороженно. Он подплыл к самому краю камня, где Арми тяжело опустился, свесив ноги в воду. Зеленые глаза, огромные и проницательные, изучали его лицо, красные глаза, опухшие веки, запавшую грудь. - Армиэ... – голос Тимоти был тише обычного, без привычной игривой нотки. – Ты... странно пахнешь. Как... гниющие водоросли на солнце. И мертвые медузы. Ты болит? Арми хрипло рассмеялся, качнулся. Водоросли и медузы. Поэтично. - Пьян я, малек. Пьян в дупель. В стельку. В дрова. Он ткнул пальцем в свою грудь. - Это значит... выпил плохой воды. От которой голова кружится, ноги не слушаются, и... и боль не так болит. Тимоти нахмурил свои изящные брови, принюхался снова. Потом его лицо просветлело пониманием. - Аааа! Это как... если лизать синих медуз! Мы тоже так делаем! Когда... когда грустно. Или скучно. Или страшно. Он осторожно подплыл ближе, оперся локтями на камень рядом с коленом Арми. - Тебе... грустно, Армиэ? После огней в ночи? Ты кричал... так громко. Как тюлень на льдине, когда теряет детеныша. Я видел огни и слышал… тебя. Сравнение было нелепым, но до жути точным. Арми снова засмеялся, но смех перешел в надсадный кашель. Он закрыл лицо руками, чувствуя, как пьяная волна накрывает с новой силой, смешиваясь с горечью. И слова полились. Грязным, пьяным потоком. - Грустно? Да я, малек, издыхаю тут! Семь месяцев! Семь! Я все убеждал себя что тут не так и плохо. Как зверь в клетке! Но стоило клетке приоткрыться и сразу стало понятно как тут быть осточертело! Камни вместо кровати! Песок в зубах! Вечная рыба! Ни вина нормального, ни бани, ни... ни баб теплых! Людей, Тимоти! Людей не хватает! Их шума, их ругани, их пьяного рева! Их щелей! А этот остров... он меня душит! Вчера... – голос его сорвался, – вчера был шанс! Корабль! Увидел огни – и завыл как сука! Потому что понял – надоело, нет сил тут больше быть! До чертиков! До тошноты! Хочу домой! На материк! В нормальную жизнь! Тимоти слушал. Не перебивал. Просто смотрел. Сначала с недоумением, потом с нарастающей тихой грустью. Он поднялся выше из воды, обхватил руками колено Арми, прижался к нему щекой, как часто делал, ища утешения. Но на этот раз жест был другим. Не требовательным, не игривым. Сочувствующим. Его зеленые глаза, казалось, впитывали всю боль, весь гнев, всю тоску Арми. - Ты хочешь уйти,– сказал Тимоти наконец. Голос его был тихим, ровным, но в нем дрожала какая-то глубокая трещина. Не обвинение. Констатация. - На материк. К людям. К щелям... которые теплые и сухие. Он медленно отвел взгляд от Арми, устремив его в темнеющую гладь озера. Его пальцы разжали колено Арми. - А я?.. – прошептал он так тихо, что Арми едва расслышал сквозь пьяный шум в ушах. – Я ведь здесь. В озере. Не в море. С тобой. А ты все равно… хочешь уйти? В этих словах не было упрека. Была убийственная ясность. И тоска. Та самая морская тоска, о которой Тимоти говорил раньше. Но теперь она была направлена не в синие дали, а на него, Арми. На того, кто выдернул его из моря, приручил, сделал центром своего "пузыря", а теперь так яростно рвался обратно, в свой мир, где для тритона не было места. Арми готов был променять его на "традиционные попойки" за миг. И Тимоти с грустью и безысходностью это понял и принял. Он осознал страшную правду: Армандо хочет сбежать ОТСЮДА. Остров для Армандо — тюрьма, ад. А Тимоти — неотъемлемая часть этого ада. Он не спасительная гавань, не "единственная радость" в этом вынужденном заточении. Он часть того, от чего Армандо бежит. Весь их "пузырь" был лишь способом Армандо выжить в невыносимых условиях, а не осознанным выбором заменить прежнюю жизнь. Арми молчал. Его пьяный гнев схлынул, оставив после себя ледяное, похмельное опустошение и жгучий стыд. Он смотрел на склоненную голову Тимоти, на его плечи, вдруг показавшиеся хрупкими, на черно-золотой хвост, бесцельно шевелящийся в воде. Пузырь был не просто разбит. Он был растоптан. И в осколках валялось не только его, Армандо, отчаяние, но и тихое, безмолвное горе существа, которое он, сам того не желая по-настоящему, заставил полюбить себя. И которое теперь спрашивало: «А я?» не требуя ответа, уже зная его. - Мы разные с тобой, Тимоти, - пьяно выдохнул Армандо, погладив тритона по влажным кудряшкам. - Ты еще малек… Не успел он закончить своих слов как тритон, скользнул под воду скользким угрем, и исчез в глубине. Тимоти не мог спорить, не мог удерживать. Он мог только исчезнуть, спрятаться в своей стихии от источника этой боли — от Армандо, который больше не хочет быть его Армиэ. Пузырь не просто лопнул — он испарился, оставив после себя лишь пепел костра, пустую чашу от самогона и холодную воду озера, скрывшую сломленное сердце тритона. Арми пьяно икнул и устало прикрыв глаза упал на камень, погружаясь в глубокий и беспробудный сон.