В синем море

Утро впилось в Армандо ледяными клыками. Он дернулся, пытаясь высвободить ноги, втянутые озерной водой за ночь. Судорога скрутила икры – острая, злая расплата. Голова была налита чугунной болванкой, каждый стук пульса отдавался гулким ударом по вискам. Солнце, яркое и насмешливое, резало опухшие, слипшиеся глаза. «Тимоти?»– хрипло выдохнул он, голос – скрип ржавых петель. Ответом была тишина. Не просто отсутствие звука, а плотная, тяжелая завеса, наброшенная на озеро. Ни всплеска, ни тени под водой, ни знакомого любопытного взгляда из глубины. «Тимоти, выплывай, давай я…я верну тебя морю» Несколько следующих дней Арми бродил по острову как призрак. Каждый камень, каждое дерево, каждый шелест лианы напоминал о сказанном. О том, как он вывернул наизнанку свою тошноту от этого места, свой позорный вой у костра, свое презрение к их общему заточению. Он не искал оправданий. Он осознавал. Осознавал рану, нанесенную хрупкому тритону. Врать себе и ему он не хотел. У их истории не было будующего. Поэтому раскаяния, вместо попытки вымолить прощение, и восстановить иллюзию в его голове зрело другое, более практичное, более желание: вернуть Тимоти в море. Избавить тритона от пресной тюрьмы, а себя – от висящего на шее груза ответственности и вины. Очистить совесть бегством в буквальном смысле. Только вот Тимоти на его зов не откликался. Как в воду канул, что он собственно и сделал. ** В тот день Арми ловил крабов на берегу, механически разрывая клешни, не чувствуя вкуса. Мысли кружились вокруг одной оси: как заставить его уйти? Тимоти не отвечал на зов, не показывался. Озеро было глухой стеной. Оставлять Тимоти в пресной воде не было смысла. В пресной воде Тимоти был бессилен перед любым врагом. И если Армандо повезет все же покинуть остров лучше Тимоти к тому моменту плескаться на дне морском. И тогда родилась идея. Грубая, жестокая, но, как казалось Армандо, необходимая. Он разжег сигнальный огонь и пошел к озеру, к их камню. Голос звучал натянуто, неестественно громко в тишине: – Тимоти! Вылезай! Срочно! – Он сделал паузу, вглядываясь в неподвижную гладь. – На горизонте Корабль! Они увидели мой сигнальный огонь и продплывают! За мной! Но если найдут тебя здесь, в озере... Ты же слабый теперь! Без клыков! Без когтей! Легкая добыча! Они вытащат тебя, засудят в бочку, будут показывать за деньги! Или просто зарежут, как диковинную рыбу! Дай вернуть тебя в море! Пока не поздно! Быстрее! Ложь висела в воздухе, тяжелая и ядовитая. Прошла вечность. Вода у камня заколебалась. Медленно, нехотя, как будто каждое движение причиняло боль, показалась знакомая макушка, затем мокрые кудри, лицо... Большие зеленые глаза. Они были красными от слез, опухшими. В них не было страха перед несуществующим кораблем. Там было глубокое разочарование, немудрая обида и... И тень страха. Тимоти молча подплыл к камню. Он не смотрел на Армандо, его взгляд был устремлен куда угодно только не на рыбака. Арми, сердце колотилось где-то в горле от стыда и странного облегчения, что он выплыл, осторожно наклонился. – Давай, малек... Помогу добраться до моря. Быстро. Тимоти не сопротивлялся, когда сильные руки обхватили его ниже груди и вытянули из воды. Его хвост безвольно повис, Армандо бережно подхватил его на середине . Тимоти обвил руками шею Армандо, крепко, но голову демонстративно отвернул, шумно выдохнув. Его щека была мокрой не только от озерной воды. Он молчал. Дышал ровно, слишком ровно. Армандо понес его. Тело тритона было прохладным и легким. Знакомым. Арми чувствовал, как чешуя осыпается с хвоста ему на руки, на грудь, оставляя золотистые искорки на рваной рубахе. Каждый шаг по песку отдавался гулко в его опустошенной голове. Он нес не просто тритона – он нес тяжесть своего предательства, последний акт изгнания единственного света из своей островной тюрьмы. До моря было недалеко. Армандо дошел до кромки прибоя и осторожно, почти бережно, опустил Тимоти в соленую воду по грудь. Волны лениво омывали его черно-золотой хвост, грудь и плечи смывая пресную воду и, казалось, последние следы их общей истории. Арми отступил на шаг, ожидая, что тритон мгновенно скользнет в глубину, уплывет прочь от лжи и боли. Но Тимоти не двинулся. Он сидел, с грустью и какой-то бездонной печалью уставившись на пустой горизонт, где не было и намека на корабль. Его профиль печальным, неподвижным. Арми неловко переминался с ноги на ногу. Песок забивался между пальцами. Тоска, острее любой похмельной боли, сжала горло. Он присел в воду рядом с сирененком неловко посмотрев на свои колени, а после на будто согнувшийся в том месте где должны быть колени хвост, хотел что-то сказать. Хоть что-то. «Прости, что обманул... Иначе ты не вышел бы...» Но слова застряли комом. Он только приоткрыл рот, готовый издать какой-нибудь нелепый звук... Как вдруг Тимоти вздрогнул, словно почувствовав это намерение. Не оглядываясь, не издав ни звука, он скользнул вперед, растворяясь в морской пене. Через минуту Армандо увидел вдалеке один мощный взмах хвоста и на поверхности мелькнуло переливчатое золото-черное пятно хвоста, блеснувшее на солнце как последнее прощальное напоминание. Потом – лишь рябь, растворяющаяся в бескрайней синеве. Арми сидел, вцепившись пальцами босых ног в мокрый песок. Волны разбивались о его грудь. Щемящая пустота, холоднее озерной воды, заполнила все внутри. Он ощущал ее физически – под ребрами, в горле, за глазами. Слез не было. Была только оглушительная тишина и понимание: его одиночество теперь окончательное. С тех пор остров стал огромной тихой могилой. Дни сливались в монотонную череду: ловля рыбы, сбор плодов, ночевки под вой ветра. Единственными напоминаниями о Тимоти были: Мешочек с золотой чешуей – тяжелый и холодный, как невыплаканная слеза. Арми больше не пересыпал его из руки в руку как когда то делал раньше перед сном, чтобы успокоить тревогу. Он лежал в углу шалаша, как немой укор. Сияющие искорки на дне озера. Когда Арми купался быстро, бездушно, лишь чтобы смыть пот, солнце выхватывало из ила отдельные чешуйки. Они сверкали, как слепые глаза прошлого. Он не трогал их. Пусть остаются немыми свидетелями его одиночества и напоминанием о прекрасной сказке рядом с прекрасным, мистическим существом. Тишина. Гнетущая, абсолютная. Ни плеска, ни зова, ни смешного лепета. Только вечный шум прибоя, напоминавший о море, куда ушел его сирененок. Одиночество стало физическим грузом, давившим на плечи и сердце. Прошла неделя. Неделя, когда тоска по дому притупилась, сменившись глубокой апатией пленника, смирившегося со своей клеткой. И вот однажды, на закате, когда солнце плавилось в море, окрашивая воду в цвет старой меди, Арми увидел не парус, а небольшую утлую лодку. Она шла нестройно, будто гребцы сбились с курса или были измотаны. Лодка причалила к пологому участку берега вдали от его стоянки. Из нее вышли двое – обветренные, грубоватые рыбаки с лицами, напоминавшими выщербленные штормами камни. Они ковыляли по песку, оглядываясь с недоумением. Арми подошел, его появление вызвало у мужчин испуг, сменившийся настороженным любопытством. Он был похож на дикаря – заросший, в лохмотьях, с глазами, в которых горел последний уголек надежды. – Эй, друзья! – хрипло крикнул Арми, его голос непривычно громко прозвучал в тишине. – С неба свалились? Как сюда попали? Рыбаки переглянулись. Старший, с седой щетиной и сетью морщин вокруг глаз, снял потрепанную шапку, вытирая лоб. – Черт его знает, – пробурчал он, глядя на свою лодку с недоверием. – Гребли за риф, где морской окунь нынче ловится. Ветер был попутный, море – как стекло. И вдруг... как пеленой глаза заволокло. Не туманом, нет. Словно сама вода потемнела, закрутилась. Рули не слушались, ветер смол – а лодку понесло. Словно невидимая рука толкала. Прямо сюда. Будто... морской дух сам путь указал. – Он перекрестился, глядя на море с суеверным страхом. – Ты кто? Робинзон, что ли? Давно тут? – Семь месяцев, – коротко бросил Арми. Сердце колотилось. Морской дух... Образ зеленых глаз мелькнул перед ним. – Заберите меня. Расплачусь. Золотом. Мешочек в шалаше, весь отдам! Рыбаки снова переглянулись. Младший, помоложе, пожал плечами: – Место тут... нехорошее. И море сегодня пугает. Чует сердце. - Хватай свой мешочек и айда к нам в лодку, будем возвращаться, - буркнул старик. - Ну их этих окуней! Не хочет морской дух рыбалки! Не будем его сердить! Армандо не задумываясь вручил рыбакам полный мешочек золота, те подозрительно рассматривали золотые чешуйки, пробовали на зуб и дивидись. Целый мешочек - жирно. Но отказываться не стали. Отплывали молча. Рыбаки гребли напряженно, оглядываясь на остров, как на проклятое место. Арми сидел на корме, спиной к своему прошлому. Он не оглядывался. Смотрел вперед, на расстилающуюся гладь, на путь к свободе. Но вместо облегчения в груди лежал тяжелый, холодный камень. Камень вины, тоски и... невысказанного прощания. Остров медленно уменьшался, превращаясь в серый силуэт на горизонте заката. Арми чувствовал, как каждый взмах весел отдаляется от того камня у озера, от всплеска черно-золотого хвоста. Груз в груди становился невыносимым. Он опустил глаза вниз, в темнеющую, пронзительно синюю воду, рассекаемую форштевнем лодки. И тогда он увидел. Не всплеск. Не силуэт. Мелькнувшую тень. Глубоко под водой, стремительную и плавную. На миг, в пронизанном последними лучами солнца слое воды, сверкнуло что-то золотисто-черное. Мощный изгиб. Грациозный взмах. Знакомый до боли. Исчезнувший так же мгновенно, как появился. Арми замер. Дыхание перехватило. Щемящая тоска, которую он пытался оставить на острове, накрыла его с новой, сокрушительной силой. Это был не корабль-призрак. Это было прощание. Или... напоминание? Что часть его души навсегда осталась там, в зеленой мгле озера и синей пучине моря, связанная с существом неземной красоты и печали. Он так и не обернулся. Только глянул на торчащий из кармана старого рыбака мешочек с чешуей. Лодка уносила его к людям, к дому, к "нормальной жизни". Но Армандо начинал медленно осознавать: настоящая свобода осталась там, позади, в мерцающей глубине, где навсегда исчез золотисто-черный след. ---