В синем море

Смрад висел над озером плотной, удушающей завесой. Армандо стоял поодаль, опираясь о скалу, его тошнило от вони и собственного бессилия. Ручей, который он сам перекрыл камнями и корягами по приказу Батлера, лишь слабо сочился сквозь завал, уже не в силах очистить чашу озера. Перед ним разворачивался ад, усугубленный его руками. Озеро, бывшее зеркалом неба, превращалось в буро-черную кипящую жижу. Всплывшая рыба белела брюхами среди кровавых разводов и плавающих внутренностей. Мухи гудели черным роем. Гвардейцы, бледные, с подтеками рвоты на мундирах, отползали от берега, зажимая рты тряпками. Батлер, прикрывал лицо платком, его глаза слезились, но в них горел холодный, торжествующий огонь. – Ну же, тварь! – прохрипел он сквозь ткань, обращаясь к невидимому врагу в озере. – Вылезай! Дышать ведь хочется? Или предпочитаешь сдохнуть в этой... похлебке? Без свежей воды ты долго не протянешь! Он выхватил мушкет и выстрелил в воду, в самое скопление гниющей плоти. Взрыв грязи, кишок, брызг бурой жижи. Ответа не было. Только жуткое бульканье пузырей, лопающихся на поверхности. Армандо сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Он видел в воображении Тимоти – задыхающегося, отравленного, сжимающегося от ужаса где-то в последнем чистом кармане воды под корягой, отрезанный от притока кислорода его же руками. И видел Батлера – это столетнее чудовище, готовое ждать, пока его добыча не выпрыгнет из воды в агонии. Убить. Мысль пронеслась молнией. Сейчас. Пока он смотрит на озеро. Нож в бок. И в воду его, к его падали. Но тело не слушалось. Страх перед мушкетами гвардейцев парализовал. Он был всего лишь изможденным рыбаком против вооруженных до зубов солдат и хищника, прожившего столетия. Он уже предал Тимоти, перекрыв воду. Что еще он мог сделать? Внезапно, почти в центре этого ада, вода вздыбилась. С громким, хриплым всхлипом, задыхаясь, из бурой жижи вырвался Тимоти. Он был неузнаваем. Его гладкая кожа, обычно перламутровая, была покрыта липкой бурой слизью, кровавыми разводами и кусочками неопознанной плоти. Темные кудри слиплись на лбу, сквозь грязь на щеках текли чистые слезы ужаса. Он отчаянно, судорожно втягивал воздух, отплевываясь от смрадной жидкости, его глаза, огромные и зеленые, метались, натыкаясь на гниющие трупы животных, их безжизненные глаза, на рой шумящих вокруг туш мух, на мертвого рыбака чей безжизненный вопросительный взгляд был направлен на в небо, на Армандо, стоявшего у кромки этого болота, на Батлера, наблюдающего с каменной усмешкой, на вооруженных гвардейцев. – Вытащить его! – голос Остина прозвучал как удар хлыста, резкий и не терпящий возражений. Его губы растянулись в хищной улыбке. – Живым! Сейчас же! Гвардейцы, бледные, но дисциплинированные, не раздумывая, швырнули мушкеты и бросились в зловонную воду. Они тяжело шлепали, пробираясь сквозь плавающие останки. Тимоти увидел их, идущих на него сквозь ад, созданный ими же. Он попытался пятиться наза, грести, но сквозь плотно сомкнувшую его ловушку из мертвых тел ему худенькому и зрупкому сделать это было совершенно не возможно. Когда гвардейцы оказались по пояс в воде. Его отчаяние и страх достигли апогея. Он втянул воздух полной грудью, его тонкая шея напряглась, как тетива. И он закричал. Это был не человеческий крик. Не русалочья песня. Это был первозданный, звериный рев самой природы, изнасилованной и умирающей. Долгий, пронзительный, вибрирующий на частоте, от которой земля под ногами дрогнула. Он вонзился в мозг, заставив Армандо и гвардейцев вжать головы в плечи, зажать уши. Камни на берегу закачались. Боль. Нестерпимая, разрывающая. Она вонзилась в уши Армандо, как раскаленные иглы. Свист, гул, оглушающий рев смешались в один сплошной кошмарный вой. Он вскрикнул, схватившись за голову, которую будто раскалывало ударом молота, потеряв равновесие. Мир поплыл. Он рухнул на колени, потом на бок, в грязь в мертвечину. Сквозь пелену боли он видел, как гвардейцы, шедшие на Тимоти, замерли, как подкошенные. Их лица исказились гримасой нечеловеческой муки. Они схватились за уши, из которых уже хлестали алые струи крови. У одного кровь брызнула изо рта и глаз. Они закачались, как пьяные, и с дикими, беззвучными воплями, начали падать в зловонную жижу. Они захлебывались, бились в конвульсиях, пытаясь встать, но их движения были беспомощны, как у подстреленных птиц. Кровь окрашивала бурую воду в багровые разводы. Батлер стоял. Он не держался за голову. На его лице была все та же хищная усмешка. Он лишь поправил что-то маленькое и восковое в своих ушах. Он наблюдал за агонией гвардейцев и Армандо с холодным, почти научным интересом. Его взгляд скользнул к Тимоти. По Тимоти рвущемуся в агонии собственного душераздирающего крика. А потом у мира отключился звук. Арми чувствовал теплые струйки, текущие из его собственных ушей по шее. Он оглох. Он поднял глаза, залитые кровью и слезами боли. Крик оборвался так же внезапно, как начался. Тишина после него была оглушительной, звонкой от звона в ушах. Тимоти стоял по грудь в бурной, кровавой жиже, болезненно держась ладонями за шею, содрогаясь. Его глаза, огромные от ужаса, бегали по берегу, по озеру. Он видел мертвые, остекленевшие глаза оленей, выброшенных на берег. Видел изуродованные тушки птиц, упавших с неба от его крика. Видел бултыхающегося среди мертвых туш рыбака. Видел захлебнувшихся, искаженных болью гвардейцев, чьи тела теперь были лишь частью этого скотомогильника. Его взгляд скользнул по плавающим кишкам, по раздувшимся тушам. Весь этот кошмар, созданный людьми, вся эта смерть и грязь, заполонившие его дом… Невыносимая тяжесть обрушилась на него. Он обхватил себя руками, словно пытаясь защититься от этого зрелища, от этого запаха, от этого глубочайшего осквернения всего, что он знал и любил в природе. Тихие, безутешные рыдания сотрясали его плечи. Он плакал не только от страха за себя, но и от непоправимого горя за уничтоженную жизнь вокруг. – Не плачь, – ледяной голос Батлера прорезал тишину, впрочем этого голоса Арми насиду пытающийся вернуть себе равновесие и подняться не слышал. Батлер насмешливо посмотрев на дезориентированную возню оглушенного рыбака, плавно повернул мушкет, прицелился прямо в голову рыдающего тритона. – Посмотрим как долго будет биться твое сердце без головы. В этот миг Армандо, собрав последние силы, рванулся с земли. Не вразумленный болью, не оглушенный звоном в ушах – движимый яростью и отчаянием. Он не думал, его тело действовало само. Он врезался в Батлера сбоку, сбивая его с ног. Мушкет выстрелил в небо. Оба мужчины, облитые грязью и кровью, рухнули в зловонную жижу у самого берега. Началась схватка. Отчаянная, грязная, без правил. Армандо, ослепленный болью и яростью, пытался вцепиться в горло, бил кулаками, глотая отравленную воду. Батлер, холодный и расчетливый даже здесь, вывернулся, его рука мелькнула – в ней блеснул длинный кинжал. Армандо успел выхватить свой старый, зазубренный нож. Сталь звякнула о сталь. Они кружились в бурой жиже, спотыкаясь о трупы, хрипя, выплевывая грязь. Батлер, используя хитрость, ловко подставился и резко ткнул кинжалом в бедро Армандо. Тот вскрикнул, но в ответ всадил свой нож Батлеру в плечо, глубоко, до кости. Француз зашипел от боли, но не отпустил оружие. В следующее мгновение, притворно отступая, Батлер нанес удар в живот Армандо. Боль. Белая, ослепляющая. Армандо ахнул, рот его наполнился теплой, солоноватой жидкостью – кровью. Его ноги подкосились. Мир потемнел. Он рухнул погружаясь в кровавую грязь. Сквозь нарастающую тьму он видел, как Батлер, хромая, с торчащим из плеча ножом Армандо, но все еще держа свой кинжал, рванул к Тимоти. Тритон, попытался отплыть, но озеро было непроходимо от трупов. Батлер, невзирая на боль, с хищной яростью настиг его за несколько шагов. Он занес кинжал, лезвие блеснуло под тусклым светом, целясь прямо в солнечное сплетение беззащитного сирененка. Тимоти в ужасе закрыл глаза и вдруг прямо между Ним и Батлером вынырнул Армандо в последнем, отчаянном прыжке, бросив свое тело как щит. Удар. Глухой, страшный звук. Блестящее лезвие кинжала вошло ему прямо в сердце. Армандо вздрогнул всем телом, каменной хваткой сдав запястье Батлеоа, не давая тому вырвать нож из его груди. Глаза рыбака широко распахнулись. Он не крикнул. Лишь выдохнул облачко алой пены. Тимоти инстинктивно подхватил его в этой кровавой жиже. Тритон посмотрел в безжизненно закатившиеся глаза Армандо. Потом на потом на кровавый след расплывающийся по его груди от места куда вошел киндал. Потом на Батлера, с отчаянной злостью пытающегося вырвать свое оружие, свое запястье из железной. Весь ужас, вся боль, все горе за оскверненное озеро, за убитых зверей, за погибших людей, за преданное доверие, за эту последнюю, невообразимую жертву – все это слилось воедино в его душе. Его тонкая шея напряглась до предела, кожа раздулись превращаясь в жабры по бокам. Он запрокинул голову и издал крик. Истощенный, раздирающий, полный такого невыносимого горя и ярости самой природы, что казалось, небеса разверзлись. Звук оглушительный, многотональный вопль, смесь рева разъяренного быка, визга рвущегося металла и... плача ребенка. Скалы сострясались освпаясь щебнем, деревья дрожали шумя листвой. От этого звука дно озеро с шумом треснуло и вода в озере вдруг начала закипать. Будто не от температуры, а от чистой, сконцентрированной ярости. Пузыри, огромные и яростные, поднялись со дна, вздымая грязь, кишки, трупы. Армандо, умирающий в его руках, сквозь глухоту, боль, пелену угасающего сознания почувствовал, как вода вокруг стала обжигающе горячей. Его руки ослабели отпуская запятье врага. Он увидел, как Батлер в ужасе отпрянул. На коже француза, мгновенно выступили огромные, лопающиеся волдыри, а его лицо исказилось в беззвучном крике боли. Вокруг озера образавался столб пара. Батлер вопил, но его крик тонул в реве воды и жабр Тимоти. Он не мог замахнуться, не мог думать – только корчиться в нечеловеческой агонии. В тот же миг, с оглушительным грохотом, под давлением безудержной вибрации земли рухнула плотина из камней и коряг, которую Армандо возвел по приказу Батлера. Скопленная за день чистая вода из ручья хлынула в озеро бурным, очищающим потоком. Как разгневанный дух реки, она неслась по старому руслу, сметая все на своем пути. Она подхватила Армандо и Тимоти, Батлера, корчащегося от ожогов, мертвых гвардейцев, останки животных кипятящихся в этом бульоне – все это смертоносное месиво – и понесла с неистовой силой прямо в объятия океана. Все смешалось. Армандо, теряя последние капли жизни, видел все как в бреду. Он увидел свою окровавленную руку, плывущую рядом – она была покрыта страшными, быстро чернеющими ожогами, как и все его тело. Так же, как и тело Батлера, который неистово бился и кричал в потоке, его лицо и руки превращались в черное, обугленное месиво. Армандо изо всех сил преодолевая нечеловеческую боль извернулся в объятиях Тимоти, заглядывая в его красивое искаженное страданиями и криком лицо. Каждое движение приносило адскую боль от раны в сердце, животе и ожогов. Тимоти рыдал, его слезы смешивались с соленой пеной потока, его крик стих, сменившись беззвучными, судорожными рыданиями. Он не видел, не слышал ничего, кроме своего горя и тела Армандо, уходящего на его руках. – Тимоти… – прошептал Армандо, голос его был едва слышен над ревом воды. – Тимоти…- Он не слыша себя, собрал последние крохи силы, последний глоток воздуха. Через боль и остатки жизни шепча – …Я люблю тебя. Он почувствовал, как его сердце, израненное кинжалом и разорванное горем, сделало последний, слабый толчок. И остановилось. Поток вынес их в открытое море. Соленая вода хлынула в ноздри Армандо, но он уже ничего не чувствовал. Его тело безвольно обвисло в объятиях рыдающего тритона, уносимое прочь от острова смерти, в бескрайнюю, холодную синеву океана. Тимоти держал его, смотря в безжизненное лицо, и его тихий стон теперь был единственным звуком над бескрайними, равнодушными волнами. Горе его было глубже океана, тише последнего крика, и бесконечнее самой вечности.