Иллюзия близости

Несмотря на всю странность поведения Сони, Влада ей верила. Наивно, слепо верила. Ей просто отчаянно хотелось думать, что брюнетка не лжет, что каждое ее слово–искренняя правда. Ведь девушка сказала, что ей нравится Влада. А разве нужны какие-то другие доказательства? Все сомнения, все тревожные отголоски внутреннего голоса, что витали где-то на самом краю сознания, Влада с яростным упорством отгоняла прочь. Она верит Соне и не станет сомневаться в ней, потому что прониклась к этой девушке всей душой, с болезненной для себя открытостью. За те немногочисленные встречи, за их разговоры, за мимолетные взгляды и прикосновения Влада осознала, что чувствует. Впервые что-то чувствует после Евы. Но… а как же Ева? Как же та, которой Влада посвящала всю себя, которую любила до потери пульса, чья память жгла душу? Это ведь ужасно… Отвратительно, мерзко. Как она может забыть ту, что была ее миром? Как она может променять память о ней на какую-то… другую? Просто как? Кто Соня для Влады? Лишь спасательный круг, что вытащил ее из пучины грусти и скорби, лишь доска, за которую она ухватилась, чтобы не утонуть? Разве это так? Конечно нет. И блондинка сама это прекрасно понимала, но… не могла. Не могла поступить так с Евой, предать ее память. Но ее чувства к Соне–чем бы они там ни были–были совершенно реальны, как острая боль в груди. Глупо было это отрицать. Она нуждается в брюнетке. Нуждается настолько сильно, что готова закрыть глаза на все, поверить во что угодно, лишь бы эта потребность была удовлетворена. И она это делала. Верила. Но девушка не могла, не смела признать, что влюбилась. Нет. Потому что это будет означать, что она забывает Еву. Что Ева ей больше не нужна. Хотя блондинка сама во всем виновата. Практически сама подтолкнула ее к этой бездонной пропасти под названием «Смерть». И она не может просто взять и простить себя. И она не может после всего этого просто взять и влюбиться в другую. Это было бы неправильно, чудовищно несправедливо. Влада отчаянно хотела, чтобы Соня ее поняла. Хотела попробовать оттолкнуть брюнетку от себя, заставить ее переоценить свои чувства, пока эта эмоциональная связь не затянулась окончательно, пока не стало слишком поздно. Заставить ее уйти, потому что сама Влада, хоть и понимала, что так будет лучше, не смогла бы. И блондинка надеялась, что брюнетка сможет, что она сильнее этого. Сильнее своих чувств. Возможно, Влада сильно недооценивала любовь… Перед глазами, словно в тумане, невольно мелькали ряды надгробных камней, их серые, холодные силуэты тянулись бесконечной вереницей. Воздух здесь казался более густым и плотным, давящим на грудь. Каждый вдох давался с трудом, словно легкие наполнялись не кислородом, а густой, вязкой печалью. Угнетающая серость и настроение этого места пугали, проникали под кожу, заставляя дрожать. Влада шла впереди, не оглядываясь на идущую следом брюнетку. Она знала, что Соня идет за ней. Слышала ее легкие шаги позади. И, наверное, только это хрупкое осознание незримого присутствия заставляло блондинку сдерживать подступившие чувства и эмоции прямо сейчас. Будь она одна, слезы бы уже давно безудержно хлынули рекой по ее щекам, затопив все вокруг. Соня следовала позади тихо, как тень, не задавая лишних вопросов, будто понимая все чувства Влады без слов, просто дышала в такт ее боли. Атмосфера кладбища явно давила, каждый новый шаг давался с трудом. По пути блондинка взглядом нашла две могилки, скромные, немного поблекшие. Мама и папа. Родители смотрели на девушку со своих портретов привычным, суровым, почти осуждающим взглядом, застывшим на холодных плитах. Долго задерживать взгляд на них Влада не решилась, опустив глаза почти сразу. После того, как блондинка узнала правду о родителях, прошло уже несколько дней, но она будто до сих пор не знала, как правильно реагировать на это, как переварить все связанные с ними эмоции. Их ведь больше нет. Есть ли смысл теперь осуждать их за что-то? Наверное, нет, но Влада решила подумать об этом чуть позже, когда сможет дышать свободнее. Сейчас ее мир сузился до одной, почти новой могилы. Могилы, которой могло бы и не быть сейчас, если бы блондинка тогда все не испортила, не совершила ту роковую ошибку. —Это Ева,—послышалось из уст Влады тихо, почти шепотом. Возможно, это прозвучало глупо, ведь имя было четко написано на надгробии, ее голос был полон нежности, немного сдержанной, но явно искренней и трепетной. Соня встала чуть поодаль от блондинки, сохраняя почтительное расстояние. Влада не видела ее лица, но была уверена, что брюнетка находится в полном замешательстве, возможно, даже в легком шоке. И Влада почти была права. Только кроме этого, на лице Сони явно читалось нескрываемое волнение за Владу, и некое странное, горькое понимание, и… страх. Страх, который закрался в ее глаза, словно незваный гость. Голос Сони опустился до печального шепота, когда она спросила, ее взгляд неотрывно следил за лицом Влады, словно пытаясь прочесть уже известный ответ: —Она была тебе очень близка? —Да,—выдохнула Влада, и звук этот был таким сдавленным, будто слово продиралось сквозь физическую боль. Она судорожно сглотнула, пытаясь проглотить удушающий ком, застрявший в горле.—Очень. Брюнетка чувствовала, как воздух вокруг сгущается, предвещая нечто тяжелое, но неизбежное. Она уже осознавала, к чему ведет этот разговор, куда он неумолимо толкает их. Соня глубоко вдохнула, собирая всю свою смелость, прежде чем тихо, почти не слышно, спросить: —Вы были вместе?—Она ненавидела себя за этот вопрос, знала, что он может принести новую боль блондинке, но любопытство, смешанное с беспокойством, было сильнее. На губах Влады на мгновение появилась слабая, почти призрачная улыбка, но тут же угасла, и ее лицо снова помрачнело. —Нет,—сухо, с какой-то окончательной твердостью, произнесла она. Ответ Влады застал Соню врасплох, выбив почву из-под ног. Она растерянно моргнула, пытаясь собрать мысли воедино, но уже в следующую секунду все встало на свои места. —Но я её любила,—слова сорвались с губ Влады, пропитанные такой густой, неприкрытой болью, что Соня физически ощутила ее тяжесть.—Сильно. В голове брюнетки, словно пазл, все детали сложились в ужасающую картину. Повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь редким шелестом осенних листьев. Карие глаза Сони нервно метались по чужим, безмолвным надгробиям вокруг, но ни одно из них не давало ответа, что сказать, как реагировать на услышанное. —Это всё из-за меня,—неожиданно громко, с холодной, страшной убежденностью, вырвалось у Влады. В ее голосе не было и тени сомнения, лишь ледяная, непоколебимая уверенность в собственной вине. Взгляд Сони мгновенно метнулся к блондинке. Лицо Влады снова стало непроницаемым, словно покрылось застывшей коркой льда, не выражающей ни единой эмоции. Но Соня уже знала, это лишь маска, за которой билось израненное сердце, скрывая бездонную пропасть боли. —Что ты имеешь в виду?—сбивчиво, почти шепотом, спросила брюнетка. Тревога скрутила ее внутренности. Ей было невыносимо видеть Владу такой опустошенной, такой… неживой. —Ее убили,—голос Влады вновь стал тихим. Соня нервно сглотнула, пытаясь осмыслить услышанное. —Но этого бы не случилось, если бы я не призналась ей в своих чувствах,—Влада продолжила, и ее голос обрел странную, пугающую уверенность, будто она механически воспроизводила заученный наизусть текст. Каждое слово звучало безжизненно, словно Влада старалась максимально отстраниться и от смысла, и от эмоциональной нагрузки этой страшной исповеди. —Как это понимать?—Соня почувствовала, как мурашки пробежали по ее коже. Она понимала, как мучительно Владе говорить об этом, но необъяснимая потребность узнать правду, пусть и горькую, пересилила ее нежелание причинять еще большую боль. —Ее мать перешла кому-то дорогу. Я не знаю всех нюансов, но, кажется, ее заказали, понимаешь?—Зеленые глаза Влады метнулись к лицу брюнетки, ища в нем хоть какой-то знак осознания, отражение собственного ужаса. Соня лишь нервно, почти извиняюще, улыбнулась–улыбка эта была совершенно не к месту в такой момент,–а затем тихо, с тяжелым выдохом, произнесла: —Да. Влада смотрела на Соню, долго, пристально, словно пытаясь не просто прочитать ее мысли, но и проникнуть в самые глубины души. Словно пытаясь уличить девушку в чем-то.  —Ева должна была остаться у меня на ночь,—продолжила блондинка, и ее взгляд, до этого пронзительный и полный скрытой подозрительности, наконец, чуть смягчился, устремляясь куда-то вдаль.—Мы уже были у меня дома, но…—Влада прерывисто вздохнула,—потом она ушла. Девушка всем своим существом надеялась на осознанность Сони. Надеялась, что та сможет понять ее с полуслова, без детальных уточнений, потому что каждое новое слово давалось ей с трудом, отзываясь в сердце острой, режущей болью, словно сотни невидимых игл вонзались в кожу.  —Ушла после того, как ты призналась?—уточнила брюнетка, и Влада лишь облегченно выдохнула, словно сбросив невидимый груз, и поспешно кивнула в ответ. Соня действительно уловила, подхватила ее невысказанную мысль, избавив от необходимости произносить самые мучительные слова. —Она вернулась домой,—Влада сделала короткую паузу, ее взгляд словно ушел в пустоту, когда она лихорадочно перебирала слова, пытаясь придать им хоть какую-то форму, прежде чем вытолкнуть наружу.—К маме,—уточнила она.—И, видимо, застала маму уже… в не очень живом состоянии.—Попытка смягчить чудовищную правду прозвучала жалко, ее голос дрогнул.—Ева успела вызвать полицию, но, к сожалению, не успела сбежать,—наконец закончила она, и ее голос, с каждым словом становясь всё тише, оборвался почти неслышным, надломленным шепотом. —Мне так жаль,—с искренним сожалением произнесла Соня, будто извиняясь за ту несправедливость, что обрушилась на хрупкие плечи девушки. Брюнетка замерла, словно окаменев, ее дыхание, казалось, тоже остановилось. Она не двигалась, лишь впитывала каждое изменение в лице Влады, ощущая нарастающий холод внутри. Влада не плакала. Она изо всех сил подавляла рвущиеся наружу рыдания, губы были плотно сжаты, а глаза горели сухим, лихорадочным огнем. Она не хотела показаться Соне слабой, не сейчас, не здесь. Она не была слабой–просто до изнеможения устала. Устала от гнетущего чувства вины, что, подобно ядовитому плющу, оплетало ее мозг, от вечно прогрызающих душу мыслей. Но как избавиться от этого? Как вырваться из плена, в котором она оказалась?  —Я во всём виновата, если бы я…—Слова вырвались из Влады с болезненным, надрывным шепотом. Голос оборвался, полный невысказанной муки, когда ее перебила брюнетка, явно не выдержавшая этого самобичевания. —Как ты можешь так говорить?!—Голос Сони взорвался резко, полный шока, возмущения и глубокого недоумения. Она не ожидала такой обвинительной исповеди от блондинки. —Ничего бы не случилось в тот день,—продолжила Влада, ее голос звучал хрипло, как скрежет, чужой даже для нее самой,—если бы я не призналась ей.—Горечь затопила каждое слово, обжигая внутренности. —Но ты ведь не можешь знать наверняка,—тихо, но твердо начала Соня, говорила она мягко, пытаясь успокоить Владу. Внутренний порыв притянуть блондинку к себе, обнять, заставить посмотреть в свои глаза был огромен, но Соня сдержалась. Сейчас это было бы неверно. Важнее было достучаться до её разума, переубедить.—Это всё лишь трагичное стечение обстоятельств. —Да, но…—прошептала Влада, ее взгляд оставался туманным, упрямо непоколебимым в своей вине. —Ты и твои чувства здесь совершенно ни при чем,—голос Сони набрал силу, стал настойчивым, в нем слышалась стальная убежденность. Ей было физически больно видеть, как блондинка, казалось, рассыпается прямо на глазах, поглощенная этой саморазрушительной виной. Влада не верила, и Соня ясно читала это по ее лицу, по сухим, потухшим глазам, по напряженным линиям лица. Тяжелый вздох Сони разорвал гнетущую тишину. Она снова глубоко вдохнула и медленно выдохнула, всё же решаясь немного поддаться своему импульсу. Ее ладонь мягко, но уверенно легла на плечо блондинке, и Соня продолжила, вложив в каждое слово всю свою убежденность: —Послушай, ты можешь хоть до конца жизни корить себя во всех людских бедах, но тогда ты совершенно потеряешь смысл своей жизни,—ее голос звучал нежно, без малейшего давления, давая Владе время осознать и обдумать всё сказанное.—Так бывает. Иногда мы теряем самых близких людей для нас. Но это жизнь. Ты не должна сдаваться,—звучала брюнетка уверенно, хоть сама девушка казалась достаточно нервной, ее сердце сжималось от боли и волнения за Владу.—А иначе, чем твоя жизнь будет отлична от той же самой смерти?—Этот вопрос, заданный не как упрек, а как горькая, но необходимая истина, казалось, должен был расставить всё по местам, вывести на единственный, верный путь из бездны отчаяния. Скорбь никогда не должна охватывать нас полностью, затягивать с головой, потому что мы живы. Мы остаемся живыми даже после того, как теряем. Даже если этот человек когда-то был для нас всем. И Владе необходимо было это понять.  —Ничем,—с горечью выдохнула девушка, и в этом единственном слове читалось полное, болезненное осознание того, о чем говорила Соня. Карие глаза Сони, обычно сиявшие искрящейся радостью, сейчас были непривычно тусклыми, отражая глубокую тревогу, что ощущала брюнетка. Тонкая морщинка залегла между ее бровями, когда она смотрела на блондинку, в чьих глазах больше не было того привычного блеска. Брюнетка волновалась за неё. —Если тебе нужно от меня отдалиться, я пойму,—слова сорвались с губ Сони неожиданно, почти вырвались сами. В этот момент она не думала о работе; ее мир сузился до грустных, но таких любимых зеленых глаз напротив. Влада больше не хотела отдаляться. Наоборот, острое, почти физическое желание, что нахлынуло внезапно, заставило ее хотеть прижаться к брюнетке всем своим телом, обвить руками ее шею, слиться с ней в объятиях, только чтобы больше не отпускать, чтобы больше не сомневаться в девушке. Слова Сони проникли глубоко, отзываясь в самом сердце Влады, возвращая ей доверие и тепло. Девушка впервые после смерти Евы чувствовала себя на столько хорошо и спокойно, чувствовала, что готова побороть свою грусть и жить дальше. И это всё только благодаря Соне. —Нет, не нужно,—тихо, но с новой, крепнущей уверенностью произнесла Влада. Её губы, словно не веря собственным ощущениям, дрогнули в улыбке–еще чуть вымученной, но уже совершенно настоящей, обещающей рассвет после долгой тьмы.