Иллюзия близости

Нависающая серость этого места, обычно душившая своим безмолвием, всегда пугала Владу. Но сегодня, под хмурым небом, оно казалось ей не таким уж тусклым и унылым, как обычно. Прежнее «место боли и скорби» сегодня она отчаянно хотела переименовать в «место встреч и вечной памяти». Сейчас ею двигало незнакомое, щемящее предвкушение–не разговора, нет, скорее монолога, который, по ее ощущению, был не менее важен. Казалось, она никогда прежде не делала ничего подобного, но необъяснимая, почти физическая тяга влекла ее вперед, заставляя всем своим существом поддаваться этому порыву–порыву вновь «поговорить» с родителями. Возможно, для кого-то со стороны это выглядело бы глупостью. «Они ведь все равно не услышат»,—еще вчера подумала бы блондинка. Но не сегодня. Сегодня это казалось необъяснимо нормальным, и, более того, она отчаянно нуждалась в этом.  Два массивных гранитных надгробия, пропитанные холодом и невысказанной грустью, встретили девушку своей привычной, строгой угрюмостью. Суровые, но до боли знакомые взгляды родителей с выцветших фотографий теперь не пугали. Они казались чем-то бесконечно родным, почти утешающим, странно знакомым сквозь призму времени и утраты. —Привет,—почти беззвучно выдохнула Влада. Ее голос растворился в звенящей тишине кладбища, словно боясь нарушить покой этого последнего пристанища. Блондинка сделала несколько робких шагов, будто ожидая, что незримая сила оттолкнет ее или прогонит прочь. Могилы, расположенные так близко друг к другу, отражали вечную связь, что существовала между ними при жизни, и теперь, казалось, продолжалась за ее гранью. Влада неловко, почтительно присела на холодный край гранитной плиты отца, вновь вглядываясь в черты лиц, запечатленные на камне. —В этом, наверное, есть и что-то хорошее,—голос Влады прозвучал хрупко, почти неуверенно, когда она опустошила легкие от внезапно застрявшего в них воздуха.—Вы навсегда останетесь для меня молодыми. Чувства не изливались наружу стремительными слезами; они, казалось, уже давно кристаллизовались где-то глубоко внутри, там, где хранились самые сокровенные воспоминания. Как бы странно это ни было осознавать, родители теперь существовали для неё лишь в этой бесценной, хоть и призрачной, памяти. Возможно, эта память была немного жгучей, но от этого не менее любимой, неотъемлемой частью её жизни. Всё было бы иначе, будь они сейчас здесь, рядом. Но Влада не знала, хорошо это или плохо. В конце концов, наша жизнь–это не просто череда событий, а сложная, хаотичная, но всегда уникальная мозаика непредсказуемых поворотов. Это наш опыт, благодаря которому мы растем, учимся и идем дальше. И, наверное, смерть самых близких людей–тоже опыт. Болезненный, выжигающий душу, но в каком-то смысле неизбежный и, возможно, даже необходимый для формирования истинной силы. —Возможно, я многого о вас не знаю. Не помню ваших лиц такими, как при жизни, не помню ваш голос,—приглушенно отозвалась блондинка, её голова поникла, светлые волосы скрыли лицо, а глаза были уставлены в холодную землю. Она словно стыдилась самой себя, этой болезненной правды, что всплывала с каждым словом. —Но и вы многого не знаете обо мне,—голос, к её собственному удивлению, прозвучал слишком громко и резко, почти отрешенно и холодно, будто принадлежал не ей, хоть на лице девушки промелькнуло какое-то необъяснимое, щемящее чувство нежности и любви.—Думаю, если бы мы встретились сейчас, то показались бы совершенно другими друг другу. Наверное, вы бы меня не узнали, а я бы–вас. Это была лишь констатация очевидного, горькая, но честная. От слов веяло грустью, но и это чувство сейчас было каким-то особенным–не гнетущим, а странно просветленным, почти приятным в своей искренности.  Она действительно плохо помнила родителей, их черты расплывались в обрывочных, словно выцветших фотографиях сознания, но все воспоминания о них, даже самые смутные, отзывались в её сердце неподдельной теплотой и особым нежным трепетом. Она любила их любыми. Высеченными из серого камня на надгробии или же живыми, такими, какими они были когда-то. Она любила их, несмотря на вскрывшуюся правду, несмотря ни на что. Лилит помогла ей осознать и принять эту безусловную любовь. —Так стыдно, что я ничего практически не помню, ужасно осознавать подобное,—с искренним, почти детским сокрушением заявила Влада, сжимая руки в кулаки. Как много, казалось, она не успела с ними обсудить за столько лет молчания, и сейчас, здесь, среди тишины кладбища, ей представлялся единственный шанс не исправить прошлое, но хотя бы облегчить настоящее и наладить эту незримую связь.—Простите, что я так редко приходила. В этом, безусловно, есть моя вина,—всё так же тихо, но с новой, появившейся откуда-то уверенностью, продолжала девушка.  Каждое слово давалось нелегко, но было так необходимо. Это было для неё не просто извинение, это была настоящая, отчаянная исповедь, столь необходимая сейчас.—Иногда так больно вспоминать. Воспоминания разрывают на части и душат.  Её голос, тонкий и хрупкий, казалось, уносило холодным осенним ветром далеко от этого скорбного места, прочь от гранитных плит и застывшей печали. Мысли тоже улетали следом, рассеиваясь в сером воздухе кладбища.  В голове Влады, словно старая, изношенная пленка, начинали прокручиваться обрывки событий из её жизни, мелькали лица, слышались голоса. И одним из самых важных, самых ярких людей в этой череде воспоминаний, конечно, была Лилит. Женщина, что, казалось, неуклюже, но преданно заменяла девушке настоящую мать. Женщина, которая, несмотря на всю свою эксцентричность, искренне, всем сердцем любила Владу, хоть иногда её любовь и могла быть несколько своеобразной, колючей, но всегда подлинной. —Лилит неплохая,—уже громче, с едва уловимой ноткой вызова, произнесла блондинка, будто желая запечатать, утвердить эти слова в воздухе. На её губах расцвела легкая, почти невесомая улыбка.—Очень даже хорошая и добрая.—Девушка медленно подняла взгляд, устремляя его на безмолвные фигуры на камнях, словно желая убедиться в том, что они слушают, что её слова доходят до них. Зеленые глаза остановились на могилке матери. Влада глубоко вздохнула, собираясь с силами, обдумывая следующие, такие личные слова. —Она каждый день варит мне кофе, такой же ароматный, какой ты всегда пила по утрам, мам. Наверное, это простое, бытовое воспоминание закрепилось в её памяти сильнее всего, ярче многих других. Именно поэтому блондинка так сильно любила этот насыщенный, бодрящий напиток–не только за его глубокий вкус и терпкий запах, но и за то уютное чувство ностальгии, которое он каждый раз приносил, возвращая её в прошлое, к тени матери. Ее улыбка, только что осветившая лицо, немного угасла, прежде чем Влада решилась произнести следующую фразу. Она закусила губу, так сильно, что чувствовала пульсирующую боль, будто пытаясь удержать слова, словно боясь невидимых последствий сказанного. —Кстати, мам, мне нравятся девушки,—легко, почти небрежно вылетело из уст Влады, но стоило этим словам прозвучать, как в груди мгновенно сжалось от холодного, необъяснимого, почти первобытного страха. Страха перед невысказанным осуждением. —Твоё желание, чтобы я в будущем вышла за богатого, успешного мужчину, никогда не сбудется,—она улыбнулась, но эта улыбка была скорее нервной, чем искренним выражением чувств, натянутой маской, скрывающей внутреннюю дрожь. Следующая мысль ударила с новой силой, словно ледяной осколок, пронзая и без того уязвимое сердце. —Может быть, ты... ты была бы мной разочарована,—голос внезапно охрип, став почти неслышным шепотом, который, казалось, тут же поглотила тишина кладбища. Влада поспешно отвела взгляд от фотографии матери. В этот миг ей показалось, что выцветшее изображение на камне пронзает её взглядом, полным невысказанного укора и глубокого разочарования. Это осознание было почти физически невыносимым, оно давило на грудную клетку с ужасающей, парализующей силой, лишая возможности дышать. —Но это чувства, мам,—она заговорила снова, слова срывались с губ, будто она отчаянно оправдывалась, пытаясь объяснить нечто неподвластное логике.—Я ничего не могу с собой поделать.—И в тот же миг, словно незваный гость, по её щеке скользнула одинокая, обжигающая слеза. Влада машинально, почти инстинктивно смахнула её тыльной стороной ладони, словно стыдясь этой предательской влаги.—Невозможно просто не чувствовать,—продолжила она, её голос дрожал от сдерживаемых эмоций,—хотя иногда действительно хочется. Возможно, быть абсолютно пустой, не чувствовать ничего было бы в разы легче. Тогда всё, что приносило боль–утраты, разочарования, чужие осуждения–воспринималось бы совершенно иначе. Абсолютно безразлично, словно сквозь толстое стекло, не способное пропустить ни звука, ни тепла. И, казалось бы, в этом не было бы ничего плохого, никакой внутренней борьбы. Но тогда можно ли было бы назвать человека живым? Мы чувствуем, пока живы. Без чувств сама жизнь теряет всякий смысл, превращаясь в пустое существование. И Влада, стоя у холодных плит, пронизанная этой осознанной болью, понимала это как никогда остро.  —Соня прекрасная,—теплая, искренняя улыбка медленно растеклась по губам девушки, осветив ее лицо.—Она такая любящая и заботливая. Она заставляет меня чувствовать,—и в этом Влада была полностью уверена. Только Соня помогла ей не сдаваться, только она вытянула ее из глубокой пучины скорби. —Я буду счастлива, если она станет моим человеком. Тем самым человеком, с которым хорошо даже просто молчать. Блондинка замолчала, позволяя своим словам повиснуть в воздухе кладбища, обдумывая сказанное, словно пытаясь усомниться в собственных чувствах, найти в них хоть малейший изъян. Но нет. Для неё это всё не было мимолетным увлечением, не было шуткой или ошибкой. Только не в случае Сони.  —Помнишь, пап, ты говорил так?—Влада подняла взгляд и снова посмотрела на выцветший портрет отца, словно ища его одобрения.—Ты говорил, что полюбил маму, когда понял, что тебе с ней просто хорошо, по-особенному спокойно. И я впервые по-настоящему понимаю тебя.—Девушка говорила тихо, ее голос звучал почти интимно, будто боясь спугнуть этот хрупкий миг, эту непонятно откуда взявшуюся уверенность и смелость, что разливалась в груди. —Ева не была такой.—Её взгляд поник, а улыбка, только что освещавшая лицо, мгновенно исчезла, сменившись тенью.—С ней можно было делать всё, что угодно, но не молчать. Мне кажется, она просто не умела молчать, или я была для неё не той, кто мог подарить ей эту тишину. Воспоминания о Еве мгновенно вызвали в девушке неприятные ощущения, грудную клетку будто стягивало невидимыми обручами, дыхание стало поверхностным. Взгляд зеленых глаз невольно скользнул по оголенным запястьям бледной кожи, по тонким, белым полосам, что таились под рукавами. Блондинка поспешила натянуть рукава кофты повыше, словно желая спрятать не только шрамы, но и саму память о них. Её словно окатили ледяной водой. День выдался достаточно теплым, но Владе резко стало пронизывающе холодно. Она будто вновь чувствовала острый, безжалостный холод металла на своих руках. Это было чувство, которое девушка всем сердцем хотела бы навсегда забыть, вычеркнуть из памяти, вернуться в прошлое, чтобы стереть эти следы боли, эти рубцы на душе и теле. Но она не может. Как бы сильно ни хотела. —Я буду приходить к вам чаще, честно,—приглушенно, почти умоляюще прозвучало из уст девушки. Ей нужно было отвлечься от этого внезапного, пробирающего до костей холода любым способом.—Я впервые чувствую, что в силах это сделать. Стало легче, когда появилась Соня. Упоминание имени девушки подействовало на блондинку наилучшим способом, словно целебный бальзам. В груди снова разлилось согревающее, утешающее тепло. —Я её люблю,—фраза вылетела из неё как-то машинально, без лишних раздумий, но девушка ни разу не усомнилась в сказанном. В этом не было ни капли лжи. —Я ей верю,—прошептала Влада совсем тихо, одними губами, почти неразличимо, и в тот же миг в её мысли закралось сомнение–липкое, неприятное, на появление которого Влада никак не могла повлиять. Оно просто было.