Иллюзия близости

Соня, изнывая от скуки, сутулилась над столом, беспорядочно перелистывая страницы тяжелых документов. Сухой шорох бумаги эхом отдавался в душном кабинете, наполненном монотонным гулом компьютера.  В отличие от Лекс, что, казалось, была слита воедино со своим монитором, Соня буквально физически ощущала неприязнь к этой бесконечной бумажной волоките. Девушка считала не просто секунды, а вдохи и выдохи до момента, когда сможет наконец покинуть этот опостылевший плен и перестать перебирать бесполезную макулатуру.  Ее глаза то и дело скользили по подруге, которая, поглощенная работой, выглядела почти неживой. Поэтому брюнетка чуть не подпрыгнула на стуле, когда по кабинету разнесся ровный голос Лекс: —Начальство интересовалось, как у тебя дела. Неожиданность мгновенно сменилась холодным осознанием. Лицо Сони, секунду назад выражавшее лишь апатию, мгновенно потемнело, а брови резко сошлись к переносице, образуя глубокую складку. —Сколько у меня ещё времени?—Вопрос прозвучал почти механически, лишенный всяких интонаций, но внутри у Сони все сжималось в тугой, болезненный узел от нарастающего, неизбежного ощущения. Лекс, даже не отрывая взгляда от мерцающего экрана, спокойно протянула, ее голос оставался все таким же ровным, словно она зачитывала сводку погоды: —Не больше двух недель. Казалось, ей было абсолютно всё равно. В эту секунду она больше напоминала сложную, бесчувственную машину, чем живого человека, способного испытывать эмоции. И эта пугающая отрешенность подруги пробирала до костей. Губы Сони скривились в подобие улыбки, нервной и натянутой. Она тяжело, со стоном, выдохнула весь воздух из легких и тихо, почти шепотом, проговорила: —Хорошо. Это единственное слово подействовало на Лекс как кнопка пуска, мгновенно вырвав ее из транса. Девушка будто ожила: плечи расслабились, глаза метнулись к Соне, жадно пробегая по ней, словно пытаясь уличить во лжи, найти хоть малейшую тень сомнения или неискренности в ее словах. Брюнетка нахмурилась еще сильнее, не понимая столь резкой смены настроения подруги, но долго гадать ей не пришлось. —Ты действительно сделаешь это?—Голос Лекс прозвучал сухо и будто отстраненно, но ее лицо выражало лишь глубокую обеспокоенность и какую-то странную, щемящую грусть, совсем не вязавшуюся с бесстрастными интонациями. На это Соня беззвучно, горько усмехнулась. Лекс–та самая девушка, что упорно отговаривала ее от увольнения,–теперь волновалась о том, сможет ли брюнетка выполнить свое задание. Это было действительно абсурдно. Шатенка и раньше могла противоречить себе, но до такого дело еще никогда не доходило.  —У меня ведь нет выбора,—выдохнула Соня, ее слова беззвучно растворялись в воздухе небольшого кабинета, разъедая последние крупицы ее собственных чувств и надежды на спасение. Брюнетка и вправду не знала, что делать, ощущая себя пойманной в ловушку; ирония ситуации состояла в том, что именно Лекс, со свойственной ей прагматичностью, не раз помогала ей убедиться в этой самой безвыходности. Шатенка тяжело, прерывисто вздохнула. На ее лице, еще секунду назад отстраненном, теперь проступила явственная, почти физическая тревога, исказившая обычно невозмутимые черты. Это была глубокая, искренняя обеспокоенность за подругу. Соня знала: за стеной отстраненного спокойствия Лекс всегда пряталась удивительно чуткая, полная эмпатии душа, но сейчас эта стена, казалось, рушилась на глазах. —Прости меня,—прозвучало совсем тихо, почти неразборчиво, словно обрывок мысли, едва слышимый шепот, адресованный не столько Соне, сколько самой себе. Подобная фраза, столь неожиданная, казалась совершенно немыслимой, отказываясь укладываться в голове брюнетки. Ее лицо застыло в безмолвном шоке. Сколько раз за всю их долгую, порой непростую дружбу Лекс вообще произносила эти слова? Соня могла пересчитать на пальцах одной руки, и то, пожалуй, остался бы один свободный палец. —Я чувствую себя ужасной подругой,—голос Лекс окончательно надломился, превратившись в хриплый шепот. Она резко, будто пытаясь спрятаться от самой себя, склонила голову. Весь ее ссутулившийся, напряженный силуэт буквально кричал о внутреннем смятении. Пальцы, белые от напряжения, хаотично перебирали пряди, путая их, а плечи мелко, почти незаметно, дрожали. Из-за завесы волос донесся едва слышный, прерывистый всхлип. Смотреть на это горькое, мучительное самобичевание подруги, слушать ее надломленный, полный отчаяния голос было чем-то невыносимым, чудовищным. В груди Сони невольно вспыхнула острая, пронзительная боль, отголосок чужих страданий.  —Лекс, это не так,—мягко, почти умоляюще проговорила Соня. Ее лицо мгновенно смягчилось, разгладились морщинки на лбу, а глаза наполнились искренним сочувствием, давая понять, что эти слова были не просто пустым утешением. Сердце болезненно сжалось при виде поникшего, ссутулившегося силуэта подруги; Соня физически не могла выносить эту картину. Лекс резко, почти нетерпеливо отмахнулась от ее слов. —Это так, Соня,—ее голос звучал сдавленно, но с болезненной, почти фанатичной уверенностью, отчего в груди Сони защемило еще сильнее.—Прости меня... и знай, что я действительно рада за тебя. За вас. С Владой.—Последнее имя, казалось, вырвалось с трудом, произнесенное нарочито, почти принужденно, и от всей фразы веяло такой тонкой, едва уловимой фальшью, что резало слух. Но для Сони в этот момент это было совершенно неважно. Все ее внимание, вся ее боль были сосредоточены на подруге, которая, казалось, так безосновательно и мучительно корила себя. —Просто я... я так сильно волнуюсь за тебя,—продолжила Лекс, и ее голос, ставший на удивление тонким и хрупким, дрожал.—И виню себя за то, что тогда не разрешила тебе уйти. Соня решительно мотнула головой, пытаясь прервать этот поток самобичевания. Она не хотела, чтобы шатенка взваливала на себя вину за обстоятельства, которые были выше их обеих.  —Я бы всё равно не смогла выплатить неустойку, Лекс, ты же знаешь. Но Лекс, казалось, не слышала ее, взгляд девушки был прикован к какой-то невидимой точке на полу.  —Это не важно,—выдохнула она, ее голос окреп, но стал еще более безысходным.—Я повела себя ужасно. И даже не смей это отрицать. Впервые за все время их разговора, полный боли и отчаяния взгляд Лекс оторвался от пола и столкнулся с теплыми, карими глазами Сони. На ее глазах блестели невыплаканные слезы, предательски проступающие на ресницах. Шатенка действительно почти плакала, ее губы дрожали, и подбородок подрагивал. Подобное проявление столь неприкрытых эмоций было катастрофически несвойственно для Лекс. Брюнетка привыкла к ее насмешливому, слегка высокомерному образу и сейчас ей казалось, будто перед ней сидит совершенно другой человек–обнаженный, уязвимый, и от этого зрелища сердце Сони сжималось от щемящей боли.  —Просто… я боялась,—голос шатенки едва слышно прорвался сквозь плотную тишину кабинета.—И боюсь. Казалось, это было намного больше, чем просто признание собственной слабости. Гораздо больше. —Боюсь, что из-за ваших отношений нас закроют. Если Влада обо всем узнает,—голос, когда-то уверенный, теперь казался чужим, ломким, почти детским. Соня почувствовала острый укол жалости и потянулась к подруге, пытаясь разорвать эту пелену отчаяния. Ее голос звучал тепло и убежденно, почти как обещание: —Поэтому я собираюсь уходить. Лекс, казалось, не услышала, ее взгляд был прикован к пустоте, а сознание–заперто в собственном, непроницаемом пузыре. В нем не было места ничему, кроме изнуряющей правды, которую она, наконец, осмелилась произнести. —Боюсь, что она не поверит тебе, и в итоге вы расстанетесь. По ее бледной щеке медленно, предательски сползла одна-единственная, блестящая, соленая капля, как прозрачная граница, отделяющая ее от привычной маски бесстрастия, обнажая всю глубину спрятанных чувств. —Лекс… я сделаю всё возможное… Соня не выдержала. Она сделала шаг вперед, приблизилась к подруге и осторожно, но крепко сжала ее холодную, чуть дрожащую ладонь в своих теплых руках. Это был немой призыв, попытка передать всю свою поддержку, всю свою уверенность сквозь прикосновение, заставить Лекс услышать не только слова, но и то невысказанное, что пряталось за ними. Но Лекс, погруженная в свою исповедь, казалось, совершенно не чувствовала прикосновения, присутствия Сони в целом. Она продолжала говорить, словно раскрывая давнюю, мучительную тайну. —А знаешь, чего я ещё боюсь?—И ее глаза, до сих пор мутные от слез, вдруг вспыхнули резким, почти лихорадочным блеском, прожигая карие глаза Сони напротив. От этого взгляда, полного неприкрытой боли и отчаяния, становилось совершенно не по себе. Казалось, он сжигает все внутри. В ее голосе вновь прорезалась прежняя резкость, но теперь она была окрашена чистой горечью.—Знаешь, почему я считаю себя отвратительной подругой? Соня лишь беззвучно мотнула головой, ожидая ответа. —Я боюсь, что ты просто забудешь меня,—последние слова вырвались с трудом, голос Лекс окончательно дрогнул, переходя на еле слышный шепот, полный хрупкой, обнаженной уязвимости. Остатки прежней рациональности рухнули под тяжестью этого признания.—Потому что на самом деле я просто ревную тебя к ней. Соня не шелохнулась, лишь крепче сжала ладонь подруги. Где-то глубоко внутри она, кажется, была готова к такой правде, к этому неожиданному, но, по сути, логичному повороту. Возможно, она бы всё равно приняла любую, даже самую шокирующую правду, что сейчас слетела бы с губ шатенки, потому что видеть ее такой–разбитой и искренней–было куда важнее. —Я никогда не видела тебя такой счастливой, понимаешь?—голос Лекс звучал горько-нежно, полным противоречий.—И я, кажется, действительно рада за тебя… Но глубоко внутри я все равно хочу, чтобы Влада обо всем узнала, чтобы вы расстались. Только для того, чтобы ты не уезжала, чтобы осталась здесь, со мной. Соня лишь крепче сжала холодную ладонь подруги, ощущая, с каким невыносимым усилием каждое слово срывается с ее губ. —Но я понимаю, насколько это… эгоистично,—добавила она с глубоким, мучительным выдохом. Лекс поникла еще сильнее, ее плечи совсем ссутулились, а голова опустилась. Соне отчаянно хотелось притянуть ее к себе, крепко обнять, прошептать, что все это не имеет никакого значения, что ее чувства понятны. Но она сжала губы, продолжая терпеливо слушать шатенку, понимая, что сейчас главное–дать ей выговориться. —Раньше мы были всегда вместе, неразлучны. А что теперь?—В ее голосе сквозила горечь.—Каждый день ссоры, недопонимания, ругань… И я во всем виню твою блондинку, хотя понимаю, что это несправедливо и неправильно. Хоть и знаю, что ты достойна своего собственного, личного счастья,—голос Лекс окончательно задрожал, надломился, и девушка, казалось, была не в силах выдавить из себя ни слова больше, задыхаясь от нахлынувших эмоций. Соня, ощущая почти физическую опустошенность, исходящую от подруги, решила осторожно взять инициативу в разговоре на себя. —Лекс, я никогда не забуду тебя,—голос Сони звучал твердо, не оставляя места для сомнений. Ей было до боли тяжело осознавать, что подруга могла подумать об обратном.—И ты важна для меня. Очень.—Брюнетка смотрела на нее с бесконечной нежностью, пытаясь одним лишь взглядом влить в Лекс уверенность, подтвердить каждое слово.—Ты моя единственная и лучшая подруга. Но Влада… это совершенно другое. В сознании Сони, словно легкая тень, промелькнул образ блондинки. Как удивительно, что две настолько разные девушки могли быть самыми дорогими людьми в ее жизни. —Я понимаю,—прошептала шатенка, и в ее голосе сквозило облегчение, словно тяжелый камень свалился с души. Она всем своим существом ощущала и очень ценила эту искреннюю поддержку подруги. От ее слов в груди становилось ощутимо легче, напряжение чуть-чуть отпускало. —Я могу понять тебя и твои чувства. И ревновать–это абсолютно нормально, Лекс. Просто…—Соня сделала паузу, подбирая слова.—Я бы очень хотела, чтобы ты делилась со мной своими эмоциями и мыслями. Так было бы легче… для нас обеих. Соня говорила это не с упреком, а с мягкой, почти нежной настойчивостью, пытаясь донести до подруги свою самую сокровенную мысль. Она действительно всей душой хотела, чтобы шатенка была более открытой и откровенной с ней. Лекс кивнула, понимая каждое слово подруги, но в то же время осознавая, какая неимоверная пропасть отделяет ее от умения говорить о своих чувствах открыто, делиться ими с Соней. Это казалось почти невозможным. Она кивнула еще раз, на этот раз неуверенно и слабо, почти незаметно, но в этом едва уловимом движении головы сквозила искренняя решимость: она правда постарается сделать все, что в ее силах, чтобы выполнить просьбу брюнетки. —Ты хороший друг, Лекс,—мягко, почти ласково улыбнулась брюнетка, и эта улыбка осветила ее лицо, придав ему еще больше тепла.—Просто иногда нам всем нужно выговориться. *** Солнце уже давно скрылось за горизонтом, и его последние, блекнущие лучи стремительно ускользали по крышам домов. Тепло уходящего дня медленно, но верно покидало Светлую улицу, растворяясь в холодных потоках осеннего ветра, что теперь настойчиво норовил пробраться под одежду. Совы уже завершали свой еженедельный недолгий визит и собирались лететь обратно, чтобы вновь потеряться в густоте хвойного леса. Казалось, даже они спешили укрыться от наступающей стужи, но ни пронизывающий холод вечера, ни поздний час, ни скорый отлет птиц не могли заставить двух девушек, сидевших на уже полюбившейся скамье, хоть на сантиметр отдалиться друг от друга. Рука Сони нежно покоилась на талии Влады, а голова–на её плече, уютно пристроившись в изгибе шеи. Пальцы второй руки были крепко, почти неразрывно переплетены с пальцами Влады, словно боясь расстаться. И, казалось, это мгновение поглотило их полностью. Они не замечали ничего вокруг–ни темнеющего неба, ни мелькающих теней, ни первых огоньков в окнах домов,–и это ощущалось единственно верным сейчас. Хотелось раствориться, утонуть в этой хрупкой, но бесконечно драгоценной минуте и никогда больше не возвращаться в хмурую, беспощадную реальность. Влада медитативно перебирала мягкие пряди волос брюнетки, отчего та прижималась к ней ещё теснее, словно маленькое, довольное животное, ластясь и ища большего тепла. Всё это было сейчас жизненно необходимо. Для них обеих. Чувства, что они испытывали, просто находясь рядом, были целительны, они наполняли каждую клеточку тела какой-то особой, чистой жизненной энергией, помогая забыться, отгородиться от всего, что скрывалось за пределами этого тихого, замкнутого момента. Им было просто хорошо. До сладостного безумия хорошо вместе. Они не просто дополняли друг друга–они завершали друг друга, соединяясь во что-то целое, неразделимое. По крайней мере, на первый взгляд. Не хотелось думать о завтрашнем дне, о том, что ждёт их дальше, за пределами этой скамьи. Не хотелось вообще мыслить. Сейчас они существовали в своем личном, вымышленном, но таком правильном и прекрасном мире–мире без нависших проблем, без гнетущих секретов, без всей той скрытой правды и их собственного «андеграунда». Главное было то, что они обе были влюблены. Глубоко, трепетно, беззаветно.  Сейчас над ними парила легкая дымка дрёмы, особенно плотно окутав Соню, которая так блаженно и удобно расположилась на плече девушки, чувствуя её ровное дыхание. Она была готова продолжать этот миг сколь угодно долго, до самого рассвета, растворяясь в спасительном тепле чужого тела. Но так же отчаянно ей хотелось слышать голос Влады, удержаться на грани сна и бодрствования, чтобы вовсе не уснуть окончательно в этой дурманящей, почти гипнотической близости. —Мы пойдем в четверг в галерею?—голос прозвучал тихо, почти интимно, растворяясь в шелесте ветра, но обволакивая теплом, несмотря на свою неожиданность. Легкое, теплое дыхание Сони коснулось нежной кожи на шее Влады, и по ней моментально пробежали колкие мурашки, отчего близость казалась ещё более ошеломляющей, чем любой, даже самый страстный их поцелуй. Сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось в беспорядочный ритм–и всё это лишь от осознания, что рядом, так невероятно близко, была её Соня. Влада попыталась ухватить ускользающий самоконтроль, вновь прокручивая вопрос девушки в сознании. Но с Соней рядом, казалось, все внутренние барьеры растворялись, оставляя её беззащитной перед нахлынувшими чувствами. Особенно сильно отозвалось в душе местоимение «мы», произнесенное брюнеткой. Оно звучало слишком правильно, согревая блондинку изнутри нежным, обволакивающим теплом. На губах Влады невольно расцвела нежная, почти блаженная улыбка. Она не могла–и не хотела–контролировать свои чувства, своё тело. Не здесь. Не сейчас. И уж точно не с Соней. —Конечно,—мягко и так же тихо проговорила блондинка, её взгляд устремился к мирно лежащей на ее плече девушке. Её пальцы мягко погладили волосы Сони. Момент казался идеальным, наполненным таким всеобъемлющим уютом, что хотелось замереть в нем навсегда. И Влада знала, что это не только её ощущение–они обе плыли в одной волне безмятежного тепла. Внезапно в памяти Влады всплыл образ Лилит–женщины, что, вероятно, уже ждала её дома. —Лилит много рисует в последнее время. Воспоминания холодной волной окатили блондинку, ледяными пальцами сжимая сердце. Образ той фотографии, написанном на ней имени–Влада отчаянно старалась вытеснить их из головы, но они цепко держались, настойчиво возвращаясь. Хрупкое волшебство момента, их бережно выстроенный мир, словно тонкое стекло, покрывалось трещинами от даже косвенного проникновения чужой, посторонней тени. Безусловно, это нарастающее напряжение ощущала и Соня. Само упоминание имени этой женщины, произнесенное так открыто и прямо, будто нарушало негласный запрет, отталкивало и вызывало неприятный холодок. Страх, острый и обоснованный, кольнул в груди. Что Влада знает? О чём догадывается? Или, быть может, она верит всем её словам, не подозревая о скрытой лжи? Хотелось немедленно сменить тему, растворить это неловкое молчание, чтобы никогда больше не вспоминать о Лилит. Но одновременно что-то упрямо тянуло её остановиться, заставляя вспомнить те «зацепки» и требовать копнуть ещё глубже, узнать всё об этой таинственной, до дрожи пугающей женщине. Поэтому вопрос, кажущийся таким невинным, но на самом деле несущий куда более глубокий, почти отчаянный смысл, сорвался с губ Сони прежде, чем она успела его обдумать: —Она художник? И даже потом, в тишине, это не показалось ей подозрительным. Просто обычный вопрос, за которым скрывался жизненно важный для неё ответ. —Любитель. Соня почувствовала, как внутри что-то резко оборвалось и с грохотом рухнуло. Осколки надежды, казалось, посыпались прямо в груди. Конечно, она отчаянно цеплялась за любую возможность: надеялась, что Лилит окажется признанным профессионалом, настоящим художником. Тогда, возможно, можно будет свести всё к одной простой, спасительной истине–это не та Лилит, которую они ищут. Соне так невыносимо хотелось отбелить репутацию этой женщины, доказать всем, что она не причастна к торговле запрещенными веществами, что они просто ошиблись. Но, кажется, её надежда так и останется всего лишь призрачной мечтой. И брюнетка ничего не сможет с этим поделать, ничего не сможет изменить, потому что просто не сможет не выполнить свое задание. —Для меня она настоящий профи,—бархатный голос блондинки, полный нежной теплоты, вырвал Соню из оцепенения собственных мрачных рассуждений. Слова Влады долетели до неё как сквозь толщу воды, и Соня почти не осознавала их смысла. Да и в целом ей было это сейчас не столь интересно. Новая, куда более важная мысль пронзила её сознание, вытесняя все прочие, и на языке уже вертелся следующий вопрос. —А где…—голос Сони дрогнул, едва слышно начав. Каждое слово давалось с трудом. Она боялась спугнуть хрупкий мир Влады, её заветные воспоминания или болезненное прошлое, в которое Соня, несмотря ни на что, всё глубже погружалась,—где твои родители? Лилит ведь не твоя мама,—закончила она уже более уверенно, но её слова всё ещё звучали тихо в шелесте остывающего вечера. Соне было отчаянно интересно: что вообще знает девушка? В какую «правду» она верит, что за историю ей рассказали? Улыбка мгновенно исчезла с лица Влады. Блондинка задумалась на долгие, казалось, даже бесконечные секунды. Тишина наполнилась напряжением, и каждая доля мгновения ощущалась как час, давя на них обеих. А после с её губ сорвался тяжелый, надломленный выдох: —Она мне как мать. Знакомая Соне тень грусти вновь легла на черты лица блондинки, затуманивая взгляд. Брюнетка чувствовала, как её собственное сердце сжимается от боли, осознавая, что она сейчас безжалостно пытается залезть в до сих пор кровоточащую рану Влады. Поэтому Соня решила подбираться к этой теме другим, более деликатным способом, выбирая путь через собственную уязвимость. —Моих родителей не стало, когда мне было 17,—её собственный голос стал тише, почти шепотом, наполненным горечью. Пальцы непроизвольно сжали ладонь Влады, и этот горький опыт словно связывал их незримой нитью.—Они погибли в автокатастрофе. Влада оторвала взгляд от старой, истертой деревянной скамейки, которую до этого изучала с почти маниакальным интересом, пытаясь переместить фокус своего внимания хоть куда-то, лишь бы не оставаться наедине с нахлынувшими воспоминаниями. Теперь её глаза вновь остановились на брюнетке. В этом взгляде читалась не просто немая поддержка, а какое-то глубинное, почти осязаемое искреннее сочувствие, словно она видела и чувствовала боль Сони как свою собственную. Девушка постаралась сформулировать свои следующие слова, чувствуя, как к горлу подступает неприятный, полный горечи ком, и буквально с физическим трудом вытолкнула их из себя: —А моих убили, когда мне было 7. Голос Влады прозвучал надломленно, едва слышно. От него сердце Сони невольно сжалось, мысленно отбрасывая её к недавнему, болезненному диалогу с Лекс. Но сейчас её внимание было всецело поглощено одной лишь блондинкой, и эти мимолетные воспоминания быстро растворились в густой пелене текущего момента. —Как это было?—слова сорвались с губ Сони резко, почти машинально, без всякой предварительной мысли. Очевидно, звучало это странно, и об этих словах девушка успела пожалеть уже тысячу раз всего за пару секунд наступившего молчаливого непонимания со стороны Влады.—Прости,—почти моляще прошептала брюнетка, пытаясь хоть как-то исправить неловкую ситуацию. Во взгляде блондинки, скользнувшем по её лицу, отчетливо читалась нотка неверия, и это ещё больше подкосило Соню. Сейчас она проклинала себя и свой "длинный язык", грозясь в мыслях отрезать его за ещё хоть одно неверное, неосторожное слово. Какого же было удивление брюнетки, когда блондинка после длительного, мучительного молчания, наконец, заговорила.  —Они были замешаны в одном деле,—почти шепотом произнесла девушка, от её тона так и сквозило сомнением, будто она сама не была до конца уверена в том, что говорит. Пауза зависла в воздухе, густая и невыносимая.—И… Мне нельзя это рассказывать. Тихий, прерывистый выдох послышался от Влады, тяжелый и полный невысказанных слов, словно она пыталась вытолкнуть из себя всю боль, но не могла. Она не могла продолжить говорить. Её тело напряглось, словно пытаясь сдержать рвущиеся наружу тайны. —Почему?—снова резко, немного повышая голос, спросила Соня. Слово вновь вылетело из неё само, неуправляемо, словно её собственный разум был отключен, а инстинкт брал верх, требуя правды. —Потому что это не моя тайна,—отрезала Влада, её голос звучал неожиданно грубо. Настойчивый интерес Сони не мог не настораживать; внутри Влады снова растекалось липкое, неприятное чувство недоверия, заставляя её напрячься. —Но…—Соня не успела закончить мысль, её перебила блондинка, раздраженная этим, можно сказать, допросом. В её голосе прозвучала стальная нотка, не терпящая возражений: —Я не хочу это рассказывать. Соню кольнул острый укор совести. Что она делает? Пытается выдать себя? Испортить то хрупкое, что едва начало зарождаться между ними? Нет, только не сегодня, только не сейчас. Её мозг, работающий в режиме кризисной ситуации, лихорадочно искал выход. —«Не могу» и «не хочу»–разные вещи,—ещё одна невольная фраза, вылетевшая на инстинкте, прежде чем её сознание взяло верх. Но затем, словно вспышка, пришла идея, как довольно грамотно и ловко обернуть все эти странные вопросы.—Я просто думала, что тебе станет легче, если ты выговоришься,—медленно протянула брюнетка, очевидно, находя правильные слова для Влады. Её пыл мгновенно подутих, а плечи расслабились. —Они, наверное, сами виноваты. Не попали бы в такую ситуацию иначе. Ответ для Сони получился немного неточным и смазанным, обходящим острые углы, но она уже не собиралась допытывать девушку. Главное она поняла–Влада знала точно не всё, и, скорее всего, то, что ей было известно, украшено и подано на красивом блюдце, на котором Лилит, очевидно, блистала своей безупречной чистотой, не запятнанной ни единым пятнышком. —Закроем эту тему,—тихо, почти шепотом сказала Соня, надеясь, что её слова подействуют на блондинку лишь как успокоительное, медленно растворяя остатки напряжения. В ответ она получила слабый кивок от девушки, её взгляд стал чуть мягче. Соня вновь аккуратно, почти благоговейно пристроила свою голову на плече Влады. Она прекрасно понимала, что того волшебного мгновения уже не вернуть, что хрупкое стекло их уединения было нарушено, но всё равно отчаянно хотела попытаться восстановить его, хотя бы частично. Между ними вновь повисла тишина, на этот раз не давящая, а спокойная, почти убаюкивающая. Казалось, весь город застыл, погрузившись в глубокий сон. Сов уже давно не было на Светлой улице, они вернулись в свои хвойные владения, унося с собой последние звуки дикой природы. Люди, что, возможно, и наблюдали за птицами, разошлись по своим теплым домам. Они были совсем одни в прохладной, окутанной звездами тишине этого вечера. Всё внимание Сони вновь было сосредоточено лишь на Владе: на её спокойном, мерном дыхании, на чуть подрагивающих ресницах, на зелёных глазах, что теперь тоже выражали умиротворение. Соня поддалась импульсу, желанному и почти необходимому сейчас. Её губы, горячие и мягкие, нежно коснулись оголенной кожи на шее девушки. От этого прикосновения блондинка тут же жадно, сдавленно втянула в легкие воздух, словно ей не хватало кислорода, вытягивая голову чуть выше, выгибая шею навстречу. По бледной коже вновь пронеслись дрожащие мурашки, оголяя её чувства, выдавая все эмоции с головой. Дорожка из поцелуев, влажных и нежных, спустилась от уха девушки вниз по изящной линии шеи, и, казалось, Соня не собиралась останавливаться. Каждый поцелуй был обещанием, желанием раствориться в этом моменте, стереть всё, что было до и будет после. —Не своди меня с ума,—тяжело дыша, с прикрытыми от наслаждения глазами, выдохнула Влада. Её тело подрагивало от прикосновений, каждая клеточка отчаянно желала, чтобы это мгновение длилось вечно, но разум, каким-то чудом, всё ещё оставался в здравом рассудке. —У меня к тебе та же претензия,—игриво, почти мурлыча, прошептала Соня прямо в ухо девушки, вновь вызывая целый табун мурашек, пробежавших по её коже. После этих слов она чуть отстранилась, давая Владе возможность вдохнуть полной грудью, но не разрывая магию близости. Взгляд брюнетки остановился на чужих губах, которые теперь растянулись в озорной, манящей ухмылке, минуя зеленые омуты глаз Влады, что темнели от желания чувствовать Соню ближе, желательно всем своим телом. —Может быть, пойдем ко мне?—с надеждой, не отрывая взгляда от этих пленительных губ, поинтересовалась брюнетка. Сейчас ей двигало лишь одно всепоглощающее желание, оно отравляло всё её существо, заставляя поддаваться неведомому импульсу, тянущему её к Владе. Влада медленно, почти гипнотически приблизилась к девушке, пристально наблюдая за карими глазами Сони, всё ещё скользившими по её губам. Расстояние между ними сократилось до ничтожного, так что можно было чувствовать горячее дыхание друг друга. —Нет,—тихо выдохнула она прямо в губы Сони, находясь сейчас непозволительно близко для того, чтобы так просто отдалиться после сказанного. Каждый нерв кричал "да", но голос произносил другое.—Меня ждет Дюк. Из брюнетки вырвался разочарованный вздох, легкий, но ощутимый. Однако Соня быстро нашла ответ, словно заранее продумала все возможные отговорки: —Возьмешь его с собой. Карие глаза девушки смотрели почти умоляюще, наполненные такой искренней, неподдельной надеждой, что вызывали у Влады лишь большую, понимающую улыбку. Этот вечер околдовывал своим спокойствием, заставляя поддаваться сильным чувствам и эмоциям, которые рвались наружу. Но блондинка не велась на этот чарующий момент полностью, всё ещё припоминая отголоски случившегося диалога, словно холодный душ, который остужал самый пылкий порыв. Остатки рациональности шептали ей об осторожности.