Иллюзия близости

Нежные лучи солнца танцевали по поляне, пробиваясь сквозь густую листву и оживляя каждый осколок, каждый изумрудный, рубиновый, сапфировый витраж. Они весело перескакивали с одного стекла на другое, рассыпаясь на земле калейдоскопом ярких, живых пятен. Вся поляна превращалась в волшебное полотно, словно сотканное из бесчисленных лоскутков сияющего цвета и пронизывающего тепла.  Глубокая тишина обволакивала это место, нарушаемая лишь легким шелестом опавшей листвы под живым, ещё золотым куполом высоких лиственных деревьев. Она дарила ощущение абсолютного уединения. Это был чудесный, потаенный уголок города, надежно спрятанный от лишних, любопытных глаз и совершенно не похожий на шумный и пыльный Вейл. —Сюда свозят разбитые витражи,—прозвучал голос Влады, как будто нарушая волшебство этого места. Она отвлеклась от медитативного созерцания красоты, ее глаза, до этого широко распахнутые в безмолвном восхищении, теперь прищурились, глядя куда-то вдаль. Место действительно выглядело волшебно, его непередаваемая яркость цвета, игра и сияние красок настолько поглотили Соню, что она не сразу поняла слова Влады. На осмысление сказанного ей потребовались долгие, тягучие десять секунд, прежде чем девушка, с явным нежеланием выныривая из этого созерцательного транса, почти шепотом, не отрывая взгляда от искрящихся цветных мозаик, спросила: —Они просто лежат здесь? Влада задумчиво оглядела груды сверкающего стекла. Некоторые витражи казались совсем недавними «прибывшими», их грани были остры и чисты, а узоры–незнакомы. Другие же, обветренные и тусклые в своих некогда ярких оттенках, были давнишними «постояльцами» этого необыкновенного сборища, каждый из которых хранил молчаливую историю. Среди них были как простые, незамысловатые композиции из хаотично собранных цветных стекол, так и настоящие произведения искусства, где в каждом тщательно подобранном лоскутке краски, в каждом блике, в каждой линии был заложен глубокий смысл и целая судьба. —Некоторые из них, самые ценные или менее поврежденные, увозят на переделку,—пояснила Влада, её взгляд скользил по мерцающим мозаикам, словно читая невидимую историю.—Но в основном их просто оставляют здесь.  Влада уверенно двинулась вперёд, исчезая в лабиринте цветного стекла, которое стеной возвышалось вокруг них. Казалось, она направлялась в самую сердцевину этой радужной неизвестности, куда-то за грань видимого. Соня, полностью доверяясь её решительности, шагала следом, не отставая ни на шаг.  Они петляли, изгибаясь между блестящими завалами, пока наконец не вышли на небольшую, но на удивление просторную поляну. Влада целеустремлённо направилась к её противоположной стороне, шаги были лёгкими и быстрыми. —Что это? —с любопытством спросила Соня, наблюдая, как девушка с лёгкостью поднимает с земли высокий, изящный деревянный предмет. Влада обернулась, её лицо озарила широкая, сияющая улыбка, словно она только и ждала этого вопроса. —Мольберт!—радостно воскликнула блондинка, ловко раскладывая тонкие деревянные ножки предмета, который, очевидно, был принесён ею заранее. Она аккуратно установила его на земле.—Выпросила у Лилит. Соня застыла, её лицо выражало полное недоумение. Из её груди невольно вырвался сдавленный, почти обречённый выдох. —Я не умею рисовать,—произнесла Соня, в её голосе звучала неподдельная растерянность. Влада, не обращая внимания на её слова, уже потянулась к небольшой холщовой сумке, что тихо лежала рядом. Из неё посыпались яркие, маслянистые тюбики красок, тонкие и толстые кисти, палитра, набор мягких карандашей. Она быстро и уверенно закрепила чистый, белый холст на мольберте, а затем, повернувшись к Соне, с той же лучезарной улыбкой ответила: —Не нужно уметь рисовать, нужно чувствовать. Похоже, на Соню эти слова не произвели должного впечатления. Её плечи ещё больше напряглись, а лёгкий, едва заметный румянец выступил на щеках, когда она осторожно приблизилась к Владе. Тогда Влада лишь с мягким пониманием посмотрела на девушку и, протянув руку, как бы предлагая поддержку, добавила: —Я буду тебе помогать.  Она прекрасно понимала чувства Сони: это была смесь неожиданности, неловкости и какого-то плохо обоснованного, но глубокого волнения. Вероятно, брюнетка в последний раз держала кисть в школе, и то–не по своей воле. Соня втянула воздух, словно готовясь к чему-то неизбежному, но всё же… новому, и с тихой, почти неслышной неуверенностью спросила: —И что мы будем рисовать? Карие глаза, казалось, приклеились к блондинке, что с сосредоточенной аккуратностью раскладывала художественные принадлежности на мольберте. Влада не замечала больше ничего вокруг–ни легкого шума ветра, ни далеких отголосков города. Даже витражи, которые еще недавно так будоражили любопытство Сони, перестали вызывать у нее хоть какой-то интерес, способный оторвать взгляд от девушки. —Смотри,—тепло ответила Влада, указывая вперед. Ее голос был мягким, но в нем слышалось предвкушение.—  Наш будущий портрет. Лицо Сони застыло в безмолвном шоке, это удивительное место не переставало удивлять ее. Напротив девушек, устремленный ввысь, торжественно возвышался витраж. Его бесчисленные стекла ловили солнечные лучи, расцветая калейдоскопом красок и разбрасывая по земле призрачные, танцующие тени–длинные, цветные, словно живые. Он казался совершенно новым, нетронутым временем, порочным и сверкающим, но при этом находился здесь, среди побитых и испорченных картин света.  Сам витраж тоже отличался от других, он определенно имел свою, непостижимую историю. На нем, из сотен крошечных, филигранно подобранных стекол, вырисовывались две женские фигуры. Мать и дочь. Женщина нежно приобнимала девочку, а ее лицо озаряла самая теплая и любящая улыбка. От витража так и веяло спокойствием и всепоглощающей материнской любовью. Люди на витраже выглядели столь реалистично, с такой поразительной живостью, что, казалось, это был не просто витраж, а огромный, сияющий портрет, живое полотно, а не собранная из множества цветных стекол мозаика. Влада наблюдала за ошеломленным, завороженным лицом брюнетки, и от этого улыбка на ее губах расплывалась всё шире. Она проговорила, дабы магия витража не поглотила Соню полностью, не утащила ее за собой: —Сначала сделаем небольшой набросок,—она легко прокрутила в пальцах простой карандаш, а после протянула его девушке.—Держи. Голос Влады мягко, но настойчиво вырвал Соню из собственных мыслей. Она словно резко очнулась, моргнула и перевела взгляд на девушку, возвращаясь в реальность. —Может быть, ты?—неуверенно прошептала Соня, пряча взгляд под челкой темных волос. —Нет, возьми,—категорично, но всё же мягко, с улыбкой объявила Влада.—Я помогу, просто начни. Осознавая всю «безвыходность» своего положения, Соня тяжело выхватила карандаш, чувствуя, как непривычно он ложится в ладонь. Она судорожно пыталась вспомнить, когда в последний раз держала в руках что-то, кроме ручки. Ответ никак не лез в голову. Она глубоко выдохнула, стараясь с этим жестом прогнать из себя даже малейший намек на сомнение, но по телу прошла неприятная дрожь.  Девушка заставляла себя сжимать карандаш, проводить первые, неуверенные линии по белому холсту. Она старалась не думать о том, как плохо, неуклюже и робко это выглядит на самом деле, почти царапая поверхность. Влада была такой…разной, словно сотканной из солнечного света и красок, творческой и яркой во всём–от улыбки до взгляда. Соня совершенно не представляла, как ее собственная, столь унылая и скучная, по её мнению, особа могла привлечь эту девушку. —Очень даже хорошо получается,—послышался нежный, мелодичный голос Влады прямо за спиной, вырывая Соню из водоворота мыслей. Блондинка всё это время просто наблюдала за ней, тихо и терпеливо, пока её руки, слегка подрагивая от напряжения, выводили очередную ломаную линию. Соня прокрутила между пальцами карандаш, пытаясь унять внутреннее волнение, которое разрасталось всё больше с какой-то непонятной силой. Наступила очередь сфокусироваться и начать вырисовывать людские силуэты на витраже, детали которых казались ей непостижимо сложными. Девушка поднесла карандаш к холсту, но её рука вдруг замерла в нескольких миллиметрах от поверхности, не давая сделать ни одного лишнего движения. Пульс гулко отдавался в висках. Нервная, почти виноватая улыбка растеклась по губам Сони, и Влада, заметив это, тихо вздохнула. —Не бойся,—мягко, почти шепотом успокоила её блондинка, приближаясь ещё ближе. Брюнетка почувствовала, как ладонь Влады легла поверх её собственной. Соня, неожидавшая подобного действия, невольно подняла взгляд своих карих глаз на девушку, осознавая, что та сейчас будет делать, и не стала сопротивляться её уверенному порыву. Ладонь Влады сжала её руку, а тонкие, изящные пальцы легли вокруг карандаша. Легкими, почти невесомыми движениями, ведомыми чужой силой, по холсту осели тонкие, уверенные линии. Они перетекали друг в друга, соединялись, иногда прерывались, чтобы вскоре переплестись снова, сливаясь в единое, гармоничное целое. Ещё немного–и в них уже можно было узнать аккуратные, трогательные фигуры матери и дочки, достаточно детальные и поразительно схожие с реальным витражом. Соня, всё это время не отрывавшая взгляда своих широко распахнутых карих глаз от движений руки Влады–таких легких, но одновременно таких уверенных и точных–сейчас была абсолютно поражена увиденным–совершенным исполнением людей на холсте. Она почувствовала не просто восхищение, а что-то вроде облегчения и тепла, разливающегося по груди. Влада, в свою очередь, понимающе улыбалась, наблюдая за бурной, но безмолвной реакцией брюнетки. —Вот как классно у тебя получилось, а ты ещё боялась,—шутливо произнесла блондинка, её улыбка сияла, а глаза искрились весельем, привлекая внимание Сони к себе.  Брюнетка, до этого прикованная взглядом к холсту, теперь тоже смущено улыбалась, чувствуя, как жар приливает к щекам. —Влада!—наигранно, но с легкой ноткой упрека протянула Соня, переводя взгляд и сталкиваясь с зелеными глазами девушки напротив. На невинном лице Влады застыло лишь безмолвное, шутливое «Что?». И ответ на этот немой вопрос не заставил себя долго ждать. —Я тебя люблю,—резко, почти стремительно вырвалось из уст Сони. Слова были искренними, шли из самого сердца. Она ни секунды своей жизни не сомневалась в сказанном, в этом всепоглощающем чувстве. Она не ждала ответного признания, не от Влады, ведь она бы очень не хотела на неё давить. Казалось, она и так знала всё, что нужно. Казалось… —Не говори так,—голос Влады вдруг резко изменился, потускнев. Улыбку смыло с её лица, словно её и вовсе никогда не присутствовало на нём.  В мысли Сони закралось сомнение, страшное и липкое. А если она поспешила? Может быть, это не те слова, которые она может озвучивать вслух, как минимум, сейчас. Девушка не могла понять, ей была слишком непонятна столь холодная и острая реакция Влады, резанувшая по сердцу. —Почему?—почти умоляюще прозвучало от брюнетки, её голос дрогнул, а глаза искали в чужих хоть каплю объяснения в данную секунду. Зеленые глаза Влады блуждали по земле, по собственным рукам, по всему, что угодно, только не по Соне. Наверное, блондинка не доверяла даже собственному взгляду. Казалось, что в нем можно было разглядеть намного больше, чем действительно могла или хотела сказать девушка. —В моем видении мира эта фраза ко многому обязывает,—пояснила Влада, её голос звучал отстраненно, почти механически, как будто она читала по памяти, надеясь, что правильно донесла свою сложную мысль до брюнетки. В сознании Сони прорезалось неприятное, жгучее осознание: —Ты не хочешь меня обязывать?—в этом вопросе была не простая горечь, а почти ужасающее, внезапное понимание.  Девушка не знала, что чувствовать, но отчетливо осознавала, что сама в силах определиться с собственными обязательствами перед кем-то. Даже если таким образом блондинка пытается заботиться о ней, не хочет обременять её этими чувствами, это казалось ей несправедливым. —Не имею права,—тихо, почти неразличимо выдохнула Влада, её голос звучал грустно и болезненно, как бы сильно девушка ни хотела бы спрятать свои истинные эмоции за безразличием. Боль в её глазах была так очевидна, что сжимала сердце Сони. —Но, Влада, я с тобой,—попыталась убедить Соня блондинку, сделав шаг ближе, словно пытаясь растопить невидимую стену между ними.—Разве это не может быть аргументом моих чувств? Брюнетка не понимала, как бы сильно ни пыталась. Она не понимала, о чем говорит девушка, почему она вообще решила, что Соня не несет ответственность за свои слова, за своё собственное сердце. —Ты не понимаешь, о чем говоришь,—уверенно, почти отчужденно проговорила Влада, её голос звучал неожиданно твердо, лишенный прежней мягкости. На секунду её глаза встретились с растерянным взглядом Сони, а после вновь отскочили, устремившись куда-то вдаль. —Любовь–это ведь клятва, признание своей слабости перед другим человеком,—начала девушка, её голос поначалу звучал слабо, был почти шепотом, как будто каждое слово причиняло физическую боль. Взгляд Сони, полный глубокого непонимания, не отрываясь, блуждал по лицу блондинки, пытаясь уловить хоть какую-то знакомую черту, хоть каплю прежнего тепла.—Это невыносимая боль и переживания за другого человека,—её голос постепенно крепчал, обретая стальную уверенность, а плечи слегка распрямлялись.—Это черная дыра, которая поглощает тебя полностью, ты растворяешься в человеке, вы становитесь буквально единым целым, чем-то очень важным и особенным друг для друга,—казалось, на бледном лице Влады отражалась её собственная боль, и эта боль, как тень, не скрылась от проницательного взгляда брюнетки.—Любовь–это когда ты не представляешь своей жизни без этого человека, когда ты знаешь, что пожертвуешь всем ради него. И Соня знала. Она знала это чувство, жгучее и всепоглощающее. Более того, она уже жертвовала. Своей привычной, размеренной жизнью, карьерой, выстраиваемыми годами, принципами, лишь бы эта хрупкая девушка, что сейчас так упорно убеждала её не любить, была наполнена этой самой любовью до краев, была счастлива и спокойна. —Можно быть с человеком, прожить с ним всю свою жизнь, завести детей, кошку, собаку, но при этом не любить его и быть счастливым. А настоящая любовь счастливой почти никогда не бывает,—последнее предложение Влада произнесла так болезненно, с такой горечью, что её слова повисли в воздухе тяжелым эхом. После них блондинка больше поникла, её плечи опустились, а взгляд вовсе потух, устремившись вниз, будто она сдалась под тяжестью собственных слов. И в сознание Сони, как вспышка, пронеслось неприятное предположение, в верности которого она была уверена на все сто процентов. «Ева,»—одно это имя, не произнесенное вслух, неприятно прозвучало в голове Сони.  Девушка, которая заставила Владу так думать, скрывать и бояться своих чувств, ведь на её примере она убедилась, что они разрушительны, иногда даже слишком. Убедилась, что любовь не может быть счастливой, что она приносит только боль. Но разве она не понимает, как много прекрасного дают чувства? Они спасают, лечат израненные души, меняют людей в лучшую сторону, заставляют жить по-настоящему, дышать полной грудью. И какая разница, что было когда-то раньше? Главное–что происходит сейчас, в этот самый момент, между ними. —Поэтому легче не любить?—желая добиться честного ответа, спросила Соня, её голос звучал тихо, но в нём слышалась стальная нотка вызова. Позиция девушки и так пугала своей категоричностью, с каждой минутой всё больше пробирая до костей. —Да,—уверенно, без колебаний ответила Влада, её взгляд на долю секунды снова встретился с Сониным, и в нём мелькнула холодная решимость.—Если есть такая возможность, то да,—уже менее уверенно, с едва заметной запинкой, уточнила девушка, словно пряча за этими словами куда более откровенную и даже тяжелую правду, с которой она не хотела мириться или озвучивать вслух. Напряжение в воздухе стало почти физически ощутимым. Соня просто не знала, как реагировать. Она бы, может, и хотела бы попытаться убедить девушку в обратном, но сейчас казалось, что это абсолютно бесполезно. Она решила, что легче уличить Владу в собственном противоречии, чем пытаться донести свою правду. —А у тебя есть эта возможность? — Вопрос повис в воздухе. Соня немного злилась. Может, от категоричных слов Влады и её глубокого несогласия с ними. Может, от самой себя, что никак не могла правильно сформулировать и донести свою позицию, запутавшись в собственных мыслях и чувствах. Но девушка всё равно понимала, что за всей этой холодной категоричностью блондинки крылась безусловная, глубокая забота о брюнетке. Влада не хотела, чтобы Соне было больно, потому что на самом деле в её видении мира была одна единственная картина: «Любовь=боль и страдания», потому что у нее, к сожалению, был лишь такой горький опыт.  А Соне отчаянно хотелось доказать, что это не всегда так, но… она сама не была уверена, как будет у них. Наверное, поэтому она не могла и не стала пытаться переубеждать Владу сейчас, она не знала, как именно сложится их история, и ничего не смогла бы обещать–это слишком ответственный шаг для нее.  Нельзя вселять уверенность в лучшее, когда худшее ещё не прошло.  Но, несмотря ни на что, она не собиралась отказываться от своих слов. Она любит Владу, искренне и нежно, всей своей душой. Она не может не любить, и где-то глубоко внутри она знала, что Влада тоже чувствует что-то подобное, хоть она и не давала прямого ответа на этот вопрос.  Между девушками повисла тишина, тяжелая и давящая. Блондинка собиралась с мыслями, продолжая избегать пытливых карих глаз Сони, которые пытались заглянуть ей в душу. Она тяжело вдыхала и выдыхала, отчего её плечи нервно подскакивали каждый раз.  Наконец, Влада прервала эту давно затянувшуюся паузу, вновь повернулась к холсту, натянуто, почти фальшиво улыбнувшись. В её зеленых глазах, несмотря на улыбку, всё ещё отчетливо читалась глубокая, скрытая грусть. Она стала нервно перебирать тюбики с краской, словно отчаянно пытаясь найти какой-то конкретный оттенок. —Работа с цветом самая интересная,—намного тише, чем раньше, стараясь звучать более оптимистично, чем чувствовала, произнесла девушка на выдохе. Её голос был едва слышен, словно шелест опавших листьев. Соня осознала, что они вновь возвращаются в реальность, хоть ей и отчаянно хотелось остаться в том напряженном моменте, всё объяснить блондинке, достучаться до неё. Но разум, холодный и расчетливый, подсказывал, что сейчас не то место и, возможно, не то время для таких разговоров.  Сейчас им нужно было просто вновь раствориться в тишине этой залитой светом поляны, поражаясь снова и снова красоте цветных бликов, танцующих на витражах. Отложить боль, чтобы вернуться к ней позже.