Иллюзия близости

С каждым днём небо становилось всё мрачнее, а ветер вбирал в себя ещё более холодный, пронизывающий воздух. Казалось, остатки летнего тепла стремительно покидали улицы Вейла, оставляя лишь призрачные воспоминания о себе в робких, блеклых лучах солнца, тщетно пытавшихся пробиться сквозь плотную завесу облаков. Тяжелая входная дверь протяжно скрипнула, впуская в уютное тепло квартиры новый, еще более резкий поток осеннего воздуха, насыщенного запахом сырости и опавших листьев. Из кухни донесся внезапный звон металла, будто что-то упало, а вскоре оттуда вышла Лилит, непринужденно вытирая руки полотенцем, и встретила девушку с привычной легкой улыбкой. —Как тебе новые работы?—с искренним любопытством поинтересовалась женщина, чьи глаза излучали живой интерес. Она спрашивала об этом девушку каждую неделю, словно ища что-то важное для себя в чужом мнении. —Классные,—задумчиво протянула девушка, стягивая с себя уличную обувь и верхнюю одежду.—Даже не думала, что в Вейле существует столько живописных мест.  Умение Лилит видеть красоту там, где его, казалось бы, почти нет, не переставало удивлять Владу. Наверное, любовь женщины к прекрасному постепенно передалась и блондинке, пробуждая в ней чуткое восприятие окружающего мира. —Не сглазь, иначе мне придется начать писать портреты,—весело усмехнулась Лилит, её легкие шаги вновь скользнули по коридору, а за спиной она ощущала неизменное, теплое присутствие блондинки. Войдя на кухню, Влада привычно опустилась на свой излюбленный стул, что всегда стоял в углу у окна, откуда открывался вид на золотые кроны деревьев, что больше не казались живыми и яркими, а напоминали размазанные, грязные кляксы. Она наблюдала за Лилит, ловко ставящей на плиту старый эмалированный чайник, и вновь подняла взгляд на женщину, когда та, повернувшись, вопросительно изогнула тонкую бровь в своей привычной манере. —Зеленый,—тепло улыбнулась блондинка, в её глазах мелькнула мягкая благодарность в ответ на заботу женщины. —Почему именно природа?—с искренним, почти детским интересом спросила Влада, не отрывая пронзительного взгляда от Лилит.—Ты ведь можешь изобразить на холсте что угодно, даже тех же самых людей. Лицо Лилит на мгновение напряглось, уголки губ опустились едва заметно, но она успела резко развернуться к кухонному гарнитуру, доставая из полки две тяжелые керамические чашки. Её спина, ставшая вдруг неестественно прямой, скрыла от взгляда Влады истинные эмоции. Среди многочисленных, ярких полотен Лилит, развешанных по стенам их уютной квартиры, не было ни единого портрета–лишь бескрайние пейзажи и совсем редкие, почти аскетичные натюрморты. Такой «скудный» выбор в живописи не мог не удивлять блондинку, знавшую о многогранности таланта художницы. —Природа зачастую намного красивее человека, ничем не испорчена. Все могут наслаждаться ее красотой,—голос Лилит звучал ровно, почти безразлично, словно она цитировала давно заученную фразу, не вкладывая в неё живых эмоций. Влада уже подумала, что женщина окончила говорить, как вдруг послышался почти неслышный, приглушенный шепот: —Люди не такие,—почти разочарованно прозвучало из уст женщины, и в её голосе сквозила глубокая, старая усталость.  Вскоре послышался резкий, нервный смешок, и вновь прозвучал голос, уже более веселый и громкий, но от этого не менее расстроенный, почти натужный.—А может, я просто не очень люблю людей. Блондинка со странным, пронзительным сочувствием взглянула на женщину, что уже не была такой веселой и уверенной, какой встречала девушку. Владе показалось, что в её словах крылось что-то куда более глубокое, отдающееся ноющей болью где-то внутри самой Лилит.  —Поэтому ты одна?—Вопрос, острый и неожиданный, повис в воздухе, почти моментально сорвавшись с губ девушки. В её голосе скользнула нотка неподдельной грусти.  Лилит ощутимо напряглась, каждый мускул её лица словно застыл, но она мгновенно собралась, пытаясь скрыть дрожь, пробежавшую по телу. Медленно повернувшись к девушке, она натянула на лицо самую вымученную улыбку, которую Влада когда-либо видела–тонкую, бледную тень искренней радости, лишь подчёркивающую внутреннюю боль. —Я не одна,—голос Лилит прозвучал на удивление ровно, почти безжизненно,—у меня есть ты и Дюк. Пёс, Дюк, до этого мирно дремавший у ног Лилит, свернувшись тёплым калачиком, лишь слегка приподнял ухо при звуке своей клички, лениво моргнул, будто невольно подтверждая, что он тоже является неотъемлемой частью этого хрупкого семейного мира. Блондинка, уловив подвох в интонации и в самой улыбке Лилит, лишь грустно улыбнулась в ответ. Она чувствовала эту фальшь, ощущала плотную стену нежелания Лилит пускать кого-то глубже, чем на расстояние вытянутой руки. —Я имею в виду…—Влада нервно теребила ткань футболки, мучаясь сомнениями, уместен ли такой вопрос,  —у тебя был когда-то кто-то важный тебе?—Последние слова прозвучали почти шёпотом, теряясь в нарастающем шипении закипающего чайника, но Лилит, казалось, уловила каждое, даже самое тихое слово. Женщина, с видимой дотошностью, занялась приготовлением чая. Она медленно заливала кипяток в чашки, где уже мирно лежали чайные пакетики, превращая это простое действие в спасительную паузу. Секунды тянулись, давая ей возможность продумать ответ, облечь его в слова. Влада не сводила с женщины взгляда, цепляясь за каждый микро-жест, за малейшее изменение в выражении лица, словно боялась упустить что-то крайне важное в её замедленной реакции. —Отношения–это тяжело,—произнесла Лилит наконец, её голос звучал глухо.—Может, мне просто не хочется усложнять свою жизнь. Она протянула одну из дымящихся чашек блондинке. Влада, благодарно кивнув, поспешно перехватила её из рук Лилит, невольно сжимаясь от неожиданного ожога, когда горячие стенки опалили чувствительные подушечки пальцев. Влада несколько раз прокрутила услышанное в своей голове, словно пытаясь найти верный ключ к пониманию. Она упорно сопоставляла мнение женщины со своим собственным, но чёткое отношение к этим словам ускользало, оставляя лишь зыбкую почву сомнений. Не обращая внимания на явную растерянность девушки, Лилит продолжила, присаживаясь на своё место за кухонным столом, будто этот разговор был скорее монологом с самой собой, чем диалогом. —Подумай просто,—она отхлебнула из чашки чаю,—ты ведь доверяешься совершенно чужому, незнакомому человеку.—В её голосе прозвучало искреннее, почти болезненное непонимание, будто эта мысль была для неё непостижима.—Возможно, я просто так не умею. Владу будто ошпарило кипятком, и что-то внутри болезненно сжалось при словах Лилит о «чужом и незнакомом человеке». Как эхом, возник вопрос: можно ли назвать Соню таким человеком в её собственной жизни? Эта мысль была резкой и неуютной, Влада поспешно отмахнулась от неё. Думать об этом сейчас совершенно не хотелось, абсолютно точно не в этот момент. —Быть одной тоже круто,—Лилит сделала ещё один большой, обжигающий глоток чая, её взгляд был устремлён в никуда. Она абсолютно перестала замечать блондинку, погрузившись в свою исповедь, в эту сокровенную для неё правду.—Я не порчу жизнь другому человеку, а он не портит мне. Идеальная гармония. Влада вновь попыталась примерить слова женщины на себя, сравнить их со своими собственными чувствами. И странным образом, она понимала Лилит. Здравый смысл и холодный рассудок подсказывали, что такая позиция абсолютно логична и обоснована, возможно, даже мудра. Но сердце Влады, молодое и полное надежд, упрямо сопротивлялось этой горькой правде, не желая мириться с ней. В сознании Влады вновь проявился образ Сони, с которой они, казалось, только недавно распрощались у дверей картинной галереи. Её тёплая улыбка, блеск в карих глазах, лёгкий, едва уловимый аромат её духов и въевшийся в одежду запах табака–всё это всколыхнуло внутренний мир Влады. Она знала, что любит её. Но разум буквально кричал о том, что это всё–ошибка. Ошибка, обречённая на трагический финал, подобный тому, что уже разрушил её с Евой. Это прошлое не могло отпустить девушку, как бы она ни хотела.  —Но неужели ты не встречала человека, с которым тебе просто хочется быть, несмотря ни на что?—Вопрос, полный отчаянной, почти молящей необходимости, сорвался с губ Влады, разорвав нарастающую тишину. В нём звучала не только просьба о знании, но и жгучее желание увидеть отражение собственных, непонятных чувств в чужом опыте, найти им хоть какое-то обоснование. Женщина почти незаметно, но виновато улыбнулась, её губы на мгновение тронула тень сожаления, когда она поняла, какого именно ответа так жаждет блондинка. —Нет. Внутри Влады что-то оборвалось. Последние, хрупкие осколки надежды, казалось, вовсе раскрошились в её руках, обратившись в пыль. Воздух вокруг стал холоднее, а каждая клетка тела вдруг почувствовала пустоту. Лилит никогда не смогла бы понять того противоречия, той бури из чувств и сомнений, что бушевала сейчас в душе девушки, того отчаянного, почти физического желания узнать: имеют ли её чувства хоть какой-то смысл, сообразны ли они вообще. —Я не жалею об этом одиночестве,—голос Лилит стал тише, почти задумчивым, словно она говорила сама с собой, но каждое слово достигало Влады с пронзительной ясностью,—но не пожелала бы такого никому, наверное. Это... тяжкий путь. Она прервала поток бушующих, хаотичных мыслей в голове Влады, заставив девушку затаить дыхание. Новая, ещё более интригующая загадка повисла в воздухе. —Почему?—Вопрос едва слышно прозвучал, но в его сдержанности таилась огромная, почти кричащая жажда понять. Блондинка сделала лишь небольшой глоток и не отрываясь смотрела на женщину, на каждый, даже самый малый, оттенок на её теперь уже невозмутимом лице, пытаясь угадать скрытые смыслы, которые могли бы объяснить такую глубокую, почти философскую позицию. —Человек нуждается в чувствах,—голос Лилит стал мягче, почти убаюкивающим, но в его тихой уверенности скрывалась стальная непоколебимость.—Нуждается в любви, какой бы она ни была…—Она выдержала короткую, расчётливую паузу, позволяя своим словам осесть в воздухе, а потом, чуть приподняв бровь, закончила.—Разве ты не согласна?—Это был не просто вопрос, а едва заметная манипуляция. Он был сформулирован так, что не согласиться с ним означало бы показаться наивной или даже неразумной, лишить себя видимой уверенности в глазах Лилит. Влада растерянно замотала головой, её светлые пряди слегка колыхнулись. Внутри неё боролись две части, две истины, каждая из которых имела свою неоспоримую правоту. —Не знаю,—она призналась честно, её голос был тих и полон внутренней борьбы.—Чувства часто делают больно.—Это было сказано с такой горечью, словно воспоминания о прошлой боли резанули по свежим ранам. Но затем её взгляд потух, стал ещё более печальным.—Но без них… тоже плохо. На лице Лилит мелькнула едва заметная улыбка–скорее понимающая, словно она предвидела именно такую реакцию. Она выдохнула, медленно и глубоко, будто сбрасывая с плеч невидимый груз, и её спокойствие стало почти осязаемым. —Тогда всё остальное неважно. Эта фраза прозвучала как приговор, как неоспоримая истина. Влада неуверенно пожала плечами, пытаясь ухватить суть этих слов, правильно интерпретировать их для себя. В них, казалось, заключался ответ на многие её вопросы, но разум, упрямый и всегда стремящийся к порядку, всё ещё отказывался идти на поводу у бурлящих чувств. Он, как надёжный, но скучный секретарь, вновь отправил эти неудобные, слишком сложные размышления в давно забитую до отказа папку «Подумать об этом позже», надёжно закрыв её от нежелательного сейчас эмоционального хаоса. Но сердце, вопреки здравому смыслу, продолжало шептать о чём-то другом, не поддающемся логике… *** —Я уже решила уволиться и не передумаю,—голос Сони, звонкий и решительный, отчеканил каждое слово, не оставляя пространства для сомнений. Лекс тяжело вздохнула, почти болезненно, и по ее лицу скользнула не нотка, а целая волна раздражения, тут же сменившаяся невеселой, невольной насмешкой. Она коротко, цинично хохотнула, выдыхая слова вместе с воздухом, будто до сих пор не могла поверить в серьезность заявлений подруги, ее абсолютную решительность. —И куда ты переедешь? Этот вопрос для Сони не стал откровением или чем-то неожиданным. Она, конечно, думала об этом, возможно, не так долго и тщательно, как стоило бы, но всё же размышляла. Поэтому не растерялась, лишь на мгновение отвела взгляд в сторону, словно прокручивая в голове последние штрихи своего плана. —Бронзовое государство не так далеко отсюда, но меня, если честно, смущает политическая ситуация в нем,—брюнетка выдержала короткую, но задумчивую паузу.—Может, в Серебряное. Да, скорее всего, туда,—утвердила она, заставляя подругу вскинуть брови от удивления. —Ты серьезно?—голос Лекс прозвучал надломленно, почти шепотом, и в нем больше не было и капли издевки, лишь оглушительное, искреннее непонимание. Слова едва уловимо растворились в сгущающейся тишине приближающейся ночи, которую только начинали прорезать первые городские огни. Соня сочувственно взглянула на подругу, её взгляд был будто полон глубокой, безмолвной мольбы о прощении за всё то, что сейчас происходило с ними. Она все ещё помнила каждое слово, сказанное Лекс после того трудного диалога, и они до сих пор эхом отзывались в её голове. Она чувствовала эту всепоглощающую растерянность Лекс, её отчаянное желание хоть что-то изменить, хоть как-то исправить, но Соня знала: ничего из этого сделать уже было невозможно. Девушка должна это понять и принять сложившуюся реальность такой, какой она есть сейчас. —Лекс...—с болью и нежностью послышалось от брюнетки.  Шатенка вновь посмотрела на подругу, что будто резко что-то осознала для себя, хотя по-прежнему выглядела невероятно отчаянной, сломленной. —Мне просто не верится, что это может случиться,—призналась Лекс, ее глаза были полны невысказанной боли, которую она так тщетно пыталась передать Соне.—Я не могу смириться с этим осознанием, прости. Эти извинения, которые, казалось, за последние несколько дней брюнетка слышала чаще, чем за всю их многолетнюю дружбу, разрывали Соню на части, заставляя невольно сжиматься, словно под давлением невидимой, но ощутимой тяжести. —Ничего,—нежно прошептала брюнетка, отходя от подруги и прислоняясь спиной к ледяной шероховатости стены здания их офиса. Холод проступил сквозь одежду, немного отрезвляя. Лекс тяжело выдохнула и судорожно запустила руку в свою объемную сумку, нащупывая что-то знакомое, пытаясь хоть так унять дрожь нервозности, пробегавшую по телу. Через мгновение она вытянула оттуда пачку сигарет. —Будешь?—девушка протянула раскрытую пачку подруге, ловко зажимая уже одну сигарету губами. Щелчок зажигалки, вспышка огня, и она жадно затянулась, выпуская струйку горьковатого дыма.  Соня лишь мягко улыбнулась, сдерживая на губах легкую усмешку, и отрицательно покачала головой. Ей тут же вспомнились недавние слова Влады: «Как вообще можно курить это?!», что заставило ее губы растянуться в улыбке еще сильнее. Лекс прищурилась, прожигая брюнетку настороженным взглядом, словно пытаясь разгадать истинные причины такой неожиданной реакции. —С каких пор ты не куришь?—девушка изумленно вскинула бровь, а сигарета на мгновение застыла между ее пальцами. Она прекрасно помнила, как когда-то именно Соня подсадила ее на эту вредную привычку.—Прогибаешься под свою блондинку?—на губах шатенки невольно расцвела язвительная, но до боли знакомая усмешка. Лекс, кажется, никогда не изменится, и ее колкости останутся с ней навсегда. —Жизнь подкаблучницы нелегкая,— Соня усмехнулась, ловко подыгрывая настроению Лекс, в её голосе звучала лёгкая, почти сухая ирония. Шатенка лишь усмехнулась её словам, выпуская тонкую струйку табачного дыма в воздух. Этот едкий, но до боли знакомый запах сейчас слишком сильно манил Соню своей привычностью и ложной легкостью. Ей бы отчаянно хотелось потянуться за сигаретой, затянуться хотя бы несколько раз, чтобы пусть на мгновение, но заглушить, вытравить из головы гнетущие, давящие мысли. —Скоро всё закончится...—с лица Сони вмиг сползла маска легкой иронии, глаза потускнели, а уголки губ опустились, стирая последние отголоски хоть какой-то легкости.—Я уже устала от этого,—обреченно выдохнула девушка, желая наконец выговориться, освободиться от заевших в голове мыслей. Лекс, явно растерянная такой неожиданной откровенностью подруги, вдруг почувствовала себя беспомощной. Она не знала, что должна говорить сейчас, и должна ли вообще, но внутренний порыв, отчаянный и почти детский, подтолкнул её. Она тихо, почти умоляюще спросила: —Ты ведь будешь мне звонить? В голосе Лекс отчетливо звучала хрупкая, почти отчаянная надежда, и Соня, глядя на ее побледневшее лицо, безусловно, не могла бы даже подумать о чем-то другом. —Конечно,—прозвучало от брюнетки так же тихо, но с непоколебимой уверенностью, подкрепленной нежным, но твердым взглядом. На пару коротких секунд на губах Лекс расплылась теплая, чуть нервная улыбка. Но тут же, словно под влиянием невидимой силы, её лицо больше нахмурилось, омрачилось резким осознанием и жгучим желанием спросить. —А ты говорила Владе?—с явным сомнением и некой опаской в голосе прозвучало от шатенки. Она была уверена, что уже знает ответ, и именно этот предполагаемый ответ настораживал её больше всего, предвещая новые сложности. —Нет,—быстро, почти безымоционально вылетело из уст Сони. Она опустила взгляд в пол, не желая сталкиваться с проницательными, любопытными глазами подруги, полными невысказанных вопросов. А Лекс действительно было интересно. И в такие моменты она никогда не была той, кто резко оборвет диалог или тактично сменит тему. Нет, она будет давить до самого конца, пока не выведает всё, что ей нужно. —Собираешься?—уже более уверенно, даже резко, произнесла девушка, делая очередную глубокую затяжку. Уголек сигареты ярко вспыхнул в сгущающихся сумерках, и тонкая струйка дыма выпорхнула изо рта, растворяясь в прохладном воздухе. Брюнетка всё ещё изучала глазами асфальт, покрытый мокрыми, пожухлыми золотыми листьями, которые под ногами казались темными и почти черными, пытаясь собраться с мыслями и решиться на следующие слова. Каждый звук, каждый шорох вокруг казался громче обычного. —Не знаю, как она отреагирует,—начала девушка, её голос звучал тихо, почти нерешительно. На секунду она подняла взгляд на Лекс, которая сейчас уже выглядела почти спокойной, даже отрешенной, но при этом всё же внимательно, с чуть прищуренными глазами, слушала подругу.—Типа, я приду и скажу ей: «Хэй, не против переехать со мной в другую страну без возможности вернуться обратно?» Это ведь бред. Голос Сони звучал обреченно, каждая фраза была пропитана глубоким пониманием того, насколько абсурдна и почти безнадежна эта ситуация. И практически безучастный ответ Лекс добивал её ещё сильнее. —Да, звучит плохо. Соня невольно закатила глаза, внутри всё сжалось от высокомерия и бесчувственности подруги. —О, спасибо, что помогаешь,—едкое замечание сорвалось с губ брюнетки. Шатенка лишь пожала плечами, выпуская очередной клуб дыма: —Зато честно. За столько лет общения Лекс успела изучить слабые места подруги, выучить наизусть мельчайшие паттерны ее поведения. Это позволяло ей порой «управлять» и манипулировать Соней, не всегда, но достаточно часто, чтобы добиваться своего. Она прекрасно знала, что своим отстраненным, почти безразличным поведением вызовет у девушки невольную злость или, как минимум, острое раздражение. Именно этого шатенка и добивалась, ведь в таком состоянии из Сони можно было вытянуть намного больше стоящей информации. —Поэтому я ей ещё и не сказала,—раздраженно, стиснув зубы, процедила брюнетка, стараясь не поддаваться на манипуляции Лекс, но чувствуя, как внутри уже закипает неприятное жжение. —Но тебе придётся это сделать,—спокойно выдохнула шатенка, лишь констатируя очевидный факт. Но этот факт действовал на брюнетку, будто кнопка спуска, усиливая внутреннее напряжение. —Я знаю, но лучше поговорю с ней позже,—обреченно, но при этом холодно ответила девушка, ее голос звучал отстраненно, и она всем своим видом демонстрировала, что не желает продолжать этот болезненный диалог. Но увы. Они уже тут, в этой стынущей ночи, и уже говорят об этом, а значит, пути назад нет. —И не оставишь ей время на выбор?—с наигранным удивлением, которое тем не менее пронзило Соню, спросила шатенка, слегка изогнув бровь.—Звучит очень эгоистично,—вновь усмешка послышалась со стороны Лекс, тонкая, но острая. Тем не менее вскоре её вновь заменило неизменное, непроницаемое отстраненное выражение лица. —Она ведь может и отказаться,—уже не так резко, достаточно задумчиво, произнесла Лекс, чувствуя, как натягивается струна напряжения между ними. Она всё же не хотела ковыряться в ещё незатянувшейся ране, хотя по факту уже вовсю это делала. Соня буквально вспыхнула. В её глазах мелькнула ярость, но тут же погасла, уступая место почти физической боли.   —Вот поэтому я и не говорю!—грубо прозвучал её голос, но тут же ослаб, надломился и опустился на хриплый шепот, почти срываясь.—Я не готова услышать её ответ. Её плечи поникли, словно под непосильной тяжестью, а в слабом, мерцающем свете уличного фонаря брюнетка казалась абсолютно неживой, опустошенной, лишь тенью самой себя. Её измученный вид всколыхнул в Лекс слабый отголосок разума, что твердил остановиться, окончить это мучение, не ковырять рану глубже. Черты лица Лекс тут же смягчились, острота их сгладилась, и голос опустился до тихого, почти сочувственного шепота: —Но... если она тебя любит, то... Её оборвал чужой, резкий и полный отчаяния голос. —В этом и дело!—вскрикнула Соня в отчаянии.—Я не знаю,—голос сорвался, перешел на беззвучный шепот, и, казалось, каждое слово отдавалось в девушке почти физической болью, терзая её изнутри.—Она боится своих чувств, и я вообще уже ни в чём не уверена. Как бы сильно сейчас ни трогал сердце Лекс поникший, почти сломленный образ девушки, её мозг требовал справедливости и честности. И она не отказывалась от своих слов об «эгоистичности», потому что в глубине души понимала: это действительно было так. —Она тоже может быть не уверена,—после достаточно длительной, гнетущей паузы, которую нарушал лишь шелест осенних листьев под порывами ветра, начала шатенка.—Вы разные люди с собственными мыслями и чувствами. Вам нужно говорить друг с другом, а не ждать, что всё само собой наладится,—она сделала небольшое, но очень значимое уточнение, глядя на брюнетку:—Особенно тебе. Ее слова, возможно, и звучали жестко, обжигающе резко, но при этом несли в себе действительно очень важный смысл. И Соня, как бы сильно ни пыталась скрыться от его значения, всем своим существом понимала это. Между девушками вновь повисло молчание, тяжёлое и даже давящее. Лекс бросила докуренную сигарету на влажную землю, её огонек погас с легким шипением, и тщательно затушила ее носком ботинка. После, бросив пару быстрых, оценивающих взглядов на неподвижную подругу, её замершую фигуру в полумраке, она лишь произнесла: —Я пойду. Девушка, не дожидаясь ответной реакции от брюнетки, не допуская даже секундной заминки, развернулась в другую сторону, уже собираясь уходить, раствориться в наступающей темноте. Как вдруг за спиной послышалось тихое, почти призрачное «Спасибо», которое бесследно растворилось во влажном осеннем воздухе, далеко позади шатенки. Соня чувствовала себя ужасно вымотанной за сегодняшний день, опустошенной до самого дна. Она просто не могла больше находиться здесь, среди темных, пожухлых золотых листьев, все ещё витавшем в воздухе горьковатом запахе табака и обдувающего её насквозь неприятного, пронизывающего ветра. Она, словно очнувшись, отлипла от ледяной стены, не поднимая взгляда с мокрых листьев на асфальте. И побрела вперед, медленно, шаркающей походкой, доверяясь лишь собственным ощущениям в поиске знакомой дороги до дома. —Привет. Голос, неожиданный и уже до боли знакомый, вырвал Соню из водоворота собственных, тяжёлых размышлений о словах подруги и гнетущей ситуации в целом. Сердце екнуло, а затем погнало кровь быстрее. Некий шок быстро сменился волной радости и даже странного, глубокого облегчения. Казалось, блондинка была единственной, кто мог лишь одним своим присутствием развеять туман и поднять ей настроение, вдохнуть жизнь. —Привет,—быстро нашлась Соня, искренняя улыбка расцвела на её губах, несмотря на недавнюю усталость.—Что ты тут делаешь?—но её радость тут же стала таять, когда Соня разглядела лицо Влады. Блондинка, казалось, вовсе не разделяла того же настроения от этой встречи. Потухший взгляд зеленых глаз, обычно таких ярких и живых, и грусть на её лице говорили сами за себя. —Что-то не так? Теперь брюнетку вновь охватило знакомое беспокойство, а в голове мелькнуло странное, вовсе нежелательное и пугающее предположение, от которого по спине пробежал холодок. Влада закусила нижнюю губу, её движения были неуверенными, почти болезненными. Девушка сжалась, сложив руки на груди.  —Она права, нам надо разговаривать друг с другом,—холодный, ровный тон блондинки прозвучал так резко, что Соня невольно вздрогнула, ощутив, как внутри что-то оборвалось. Её худшее предположение подтвердилось, и сердце тяжело упало в груди.