Иллюзия близости

Упрямый пёс никак не желал покидать квартиру наедине с брюнеткой. —Дюк, если будешь капризничать, то вообще останешься без прогулки!  —строго взглянула на порог Соня, где собака уже успела удобно расположиться, вытянув лапы вперед. В ответ послышался лишь жалобный, протяжный скулёж, почти напоминавший детский плач. Грустные глаза пса были прикованы к закрытой комнатной двери, за которой и скрывалась причина непослушания Дюка: Влада. Девушка проспала вчера весь вечер, а потом и ночь, предаваясь усталости. У Сони же такой возможности не было, несмотря на огромное желание провести в постели, поддавшись безделью, весь сегодняшний день. Не позволяла работа, да и необходимость прогулки с псом. Но тот, определённо не беспокоясь о Сонином времени, продолжал упрямиться и скулить, сопротивляясь покинуть квартиру без блондинки. Заметив очередной жалобный взгляд, девушка не выдержала и, насколько позволяла шумоизоляция в квартире (которой и так практически не было), как ей казалось, громко упрекнула Дюка в его несговорчивости: —Твоей хозяйке нужно отдохнуть. Имей совесть,—на деле же голос едва ли не походил на шёпот. Всё же будить Владу совсем не хотелось. Соня знала: вчера что-то изменилось в девушке. Она чувствовала это, но не могла понять, что именно. Может быть, её мертвенно-белое лицо подсказывало, что что-то не так, заставляя волноваться о самочувствии, как бы та ни заболела.  В квартире было не то чтобы холодно, но и отнюдь не жарко, скорее даже прохладно. Одним словом, да, всё же было холодно. Соня, привыкшая к подобной температуре, поначалу не задумывалась об этом, но ночью, проснувшись от ужасного кошмара (она помнила лишь одно: сон был неприятным, но детали ускользали из сознания), обратила внимание на прижавшуюся к ней девушку. Едва коснувшись её руки, брюнетка вмиг почувствовала холод—она будто касалась ледяной скульптуры, а не живого человека. В ту же секунду девушка отправилась на поиски давно залежавшегося в шкафу пухового одеяла. Она забрала его из родительской квартиры два года тому назад, когда переезжала, потому что оставаться одной в доме, некогда полном близких и ярких воспоминаний, ничуть не хотелось. Она бережно укрыла им девушку, подворачивая уголки тёплой ткани, чтобы Влада точно не замёрзла. Когда-то подобное для неё делала её мама. Соня вдруг подумала о том, что мать девушки могла делать для неё то же самое. Эта мысль грела. Но в то же время навеивала грусть–очень тонкое чувство, знакомое всем, но чуждое многим. Почти никто не воспринимает его должным образом. Всегда это тревога, страдания, разлука, но никогда–сама грусть. А как много в ней сокрыто! Зачастую мы пробегаем мимо, не замечаем или стараемся игнорировать, нам кажется, что всё это лишь ежеминутная слабость, и мы вечно отмахиваемся от неё. Хотя на самом деле грусть сродни любви (или влюблённости). Это неотъемлемая часть нашей жизни. Это чувство, которое проживает каждый, но каждый по-своему. Нельзя запрещать себе эту «слабость», нельзя заставлять себя улыбаться, когда вовсе не до улыбок. Грусть тоже нужно уметь прожить, принять её с достоинством и полюбить. Любить её как часть себя, как то, что заставляет ценить каждый новый день и саму жизнь. Вот что значит грусть. Девушка думала о том, что было бы, если бы родители были живы. Её и Влады. Какой бы была их жизнь сейчас? Встретились бы они вообще? Наверное, нет.  Размышлять об этом было так странно и, казалось, вовсе бессмысленно. Что толку представлять–лишь тревожить своё воображение. А с другой стороны–это всё же заставляло задуматься, многое осмыслить. Если все события жизни–лишь ниточки, связывающие нас, не справедливо ли тогда мнение, что мы всего лишь пешки в чьей-то жестокой игре, где всё уже продумано и предначертано? С такими мыслями девушка вновь уснула беспокойным сном. Проснулась она слишком поздно, чтобы Дюк мог продолжать упрямиться и сопротивляться прогулке. С безысходностью глядя на пса, Соня быстро перевела взгляд на наручные часы, малая стрелка которых почти кричала о скором опоздании, отворила дверь и быстро выскользнула за неё. Последнее, что она подметила, было растерянное выражение морды собаки, его встревоженные и беспокойные глаза и неестественная поза, в которой будто бы застыло животное. «Не хочешь–не надо»,—немного грубо про себя подметила брюнетка, раздражённая как поведением пса, так и собственным сонливым состоянием. Видимо, сегодня придётся спасаться лишь кофе.

***

Пальцы уверенно сжимали кусок обычной пластмассы со стержнем внутри и не менее решительно выводили слова на бумаге. Движения были быстрыми, почти торопливыми, но, несмотря на это, осторожными. Каждая буква оставалась на листе и в сердце с особым, трепетным чувством; каждая новая черточка сейчас значила больше, чем что-либо другое, и отражалась ценностью в душе. Неужели теперь это происходит взаправду? Не это ли и есть счастье?  Но, вспоминая об огромном количестве ещё нерешённых дел и задач, об усталой и измотанной девушке, возможно, до сих пор дремлющей в квартире, обо всём, о чём совершенно не хотелось думать, Соня понимала, как много всего нужно успеть и сделать.  Но единственно волнующий вопрос заключался не в этом. И даже не в увольнении, заявление на которое она писала прямо сейчас; ей нужно было знать лишь одно–что думает Влада обо всём происходящем, о переезде в частности.  Интересно то, что за всё время их разговоров Соня так и не услышала ответа или хоть какой-то определённости. Блондинка всегда сбегала от темы, даже когда вопрос был задан в лоб, чётко и без увиливаний. Это пугало больше всего–неизвестность. Казалось, она преследовала Соню серой тенью, но сейчас всё больше приобретала яркость и рельеф. А главное–она угнетала. Девушка абсолютно не понимала, что ей делать.  Простить от Влады ясности сейчас она бы не посмела, это было сродни кощунству. Но самостоятельно тоже не могла принимать решений. В любом случае всё сводилось к логичному, пусть и не такому лёгкому, как кажется, разрешению ситуации–разговору, обсуждению всего того, что творится вокруг. Это казалось безумием, но на деле всё в жизни безумно. Иначе почему нас окружает так много тайн повсюду?  Почему жизнь не может быть простой и незаурядной? Потому что она априори непроста и непонятна, потому что зачастую всё, к чему сводится существование человека–бездумное блуждание по лабиринту мыслей и запутанных дорог, откуда нет выхода. Мы все застряли там–на перепутье времени, чувств и сознания. Но кому-то это даже нравится. Это добавляет какой-то интриги и постоянного поиска. Те, кто не согласен с правилами подобной игры, выбывают. Практически сразу. Быстро и почти безболезненно. Мгновение–и ручка была небрежно брошена на стол, чернила мгновенно высохли на бумаге, а глаза торопливо пробежали по написанному тексту. Удивительно, в этот раз Соня ничего не забыла, ничего не хотелось добавить или исправить по обыкновению. Она соскочила с места, стул шумно откатился назад, привлекая внимание Лекс. Шатенка сидела с почти скучающим видом, что казалось уже непривычным: ни расчётливого спокойствия, ни сосредоточенности не было. Слегка покачивая ногой, изредка зевая, она довольно часто отвлекалась на что-то, будто вовсе не была вовлечена в работу. Гораздо более интересным занятием для неё казалось регулярное помешивание кофе в кружке, будто тот после десятого её «скучающего приступа» мог ещё оставаться нерастворившимся. Лекс с любопытством наблюдала за Соней: за тем, как та подошла, как, выпрямив плечи и спину, уверенно протянула исписанный лист подруге. Перехватив его, девушка лишь бегло осмотрела текст, особо не вчитываясь, и убрала в один из шкафчиков своего рабочего стола. —Я передам его в понедельник,—подавляя зевок, продолжала она,—когда буду на совещании. Соня легко кивнула и, оценивая состояние девушки, спросила: —Не выспалась? Лекс поспешила её поправить, немного взбодрившись от сказанного: —Устала,—недовольно протянула она.—Пятница всё-таки. Брюнетка вновь кивнула в ответ, подмечая, что неделя и впрямь выдалась какой-то суматошной и, на удивление, всё никак не спешила заканчиваться. Хотелось сказать что-то ещё, продлить разговор, но ничего складного не выходило. Девушка обречённо оперлась о стол и стала ждать. Она желала, чтобы подруга сама всё поняла и хоть как-то разрешила её терзания.  Шатенка выгнула бровь в немом вопросе, но, казалось, Соня не собиралась что-либо объяснять ей, а может, просто не знала как.  —Напомню, что ты всё ещё работник и твой рабочий день не завершён,—строгий голос прорезался сквозь пелену усталости, но он отнюдь не страшил брюнетку, она всё так же старательно продолжала пытаться разжалобить подругу.  Всё, что сейчас было нужно Соне,–диалог; хотелось говорить обо всём и ни о чём, главное–с Лекс, с её единственной и лучшей подругой, с которой почему-то они так редко стали делиться чем-то действительно важным, но которая, даже несмотря на это, оставалась для неё близким человеком. Шатенка тяжело вздохнула то ли от бессилия и усталости, то ли от обилия ещё незавершённой работы, осознавая, о чём именно просила Соня. Её рука нырнула вглубь сумки, что сейчас лежала на коленях, а до этого смирно висела на спинке стула; оттуда она вытащила до боли знакомую Соне упаковку. Лёгкие обожгло фантомным чувством в груди, которому брюнетка не могла противиться. Попутно накинув куртки, обе девушки молча вышли из кабинета, а после и вовсе покинули сам офис, отходя, впрочем, совсем недалеко, останавливаясь почти у входа. Тишина сопровождала их несколько минут и на улице. Лекс, вытаскивая из заветной пачки одну сигарету, с жаждой подожгла её, стиснув папиросу губами и прикрывая ладонью огонь зажигалки от ветра. Соня внимательно следила за действиями подруги и невольно вспомнила, как подобный ритуал сопровождал её каждую прогулку, вечер или утро. Дым наполнял почти все мгновения жизни. А потом исчез из её рациона и распорядка дня. Поначалу это казалось таким странным, потом стало невыносимым. Обычные бытовые моменты: головные боли, вечные мысли, проблемы–больше не получалось глушить никотином. Она стала раздражительнее и нетерпеливее и ненавидела себя за это–за эту зависимость.  Когда что-то занимает в твоей жизни столько места и времени, очень тяжело прощаться с этим чем-то, потому что чаще всего человек не знает, чем его заменить. Соне казалось, что она выше этого, сильнее, на деле же–вовсе нет. Она в числе зависимых, к которым обещала никогда себя не причислять. Она не смогла. Так всегда. Человек считает, что он лучше, ко всему готов, со всем справится, а на деле не способен контролировать даже себя. Суровая реальность. —Что это?—весело усмехнулась Лекс, переводя взгляд на небольшую круглую жестяную коробочку, которую вытащила из кармана своей куртки брюнетка. Она не видела подобного у Сони раньше, да и не знала, что это такое. Сама коробочка мало говорила о себе: пёстрая, с каким-то странным названием из букв и цифр, а почему, для чего и зачем–непонятно.  Соня неохотно взглянула на предмет в руках. Она не любила ни эту коробочку, ни её содержимое, ни причину, по которой эта вещь вообще занимала хоть какое-то место в её жизни. А причина была до боли ясна–всё ещё необузданная зависимость. —Никотиновые леденцы,—обречённо протянула Соня в ответ.—Отвратная штука,—продолжала девушка, открывая жестяную крышку и разглядывая полупрозрачные ярко-оранжевые конфеты внутри.  Они действительно выглядели достаточно безобидно, почти притягательно. На деле вкус вовсе не радовал–был странным и терпким, хотя даже он вызывал привыкание. —Иногда всё равно хочется,—с досадой заключила брюнетка, доставая из упаковки один из леденцов и кладя на язык. В первые секунды она морщилась от неприятной горечи, опаляющей язык, а после почти привыкала к ней; она уже не казалась такой неприятной, а леденец–отвратным. Как же, однако, интересно устроен человек в своём отношении к противному. Сначала отвергает его существование, а вскоре вовсе вступает в тесную взаимосвязь и зависимость. Мазохизм, не иначе. Но Соня искренне хотела бы отказаться от этой слабости, но, к сожалению, не могла. Она каждый раз, глядя на шатенку, задавалась одним простым, но от этого не менее интересующим вопросом: «Зачем?» Для чего подруга вновь и вновь поджигает эту смертельную трубку, вдыхает едкий дым и запах?  Оттого ли, что вся жизнь для них–сплошное кровавое пятно, его не оттереть, поэтому неважно, как сильно ты испачкался–ты уже в крови. Разве есть что-то, что может заставлять жить? Где же та причина, которая принудит швырнуть сигарету на землю и придавить её, растоптать, просто выкинуть? У Лекс её не было. Кажется, она потеряла эту надежду ещё очень давно. Ни один из родителей не был примером идеального человека. Всю сознательную жизнь девушка провела в окружении отца в состоянии изменённого и порой совершенно невменяемого сознания и абсолютно отстранённой и холодной матери, которую намного больше интересовала собственная личная жизнь, чем судьба любого члена этой небольшой семьи.  О таких семьях часто говорят–неблагополучные. Но Лекс не любила это слово, даже ненавидела. Ведь её семья точно не такая. Она неидеальная, может, даже нелюбящая, но она никогда не назовёт её неблагополучной. Ведь, произнося это слово, никто не представляет себе ничего хорошего, никто не думает о том, что всё кардинально не так, что домочадцы просто запутались, забыли прочесть правила игры под названием «жизнь» перед тем, как начать финальный раунд.  А Лекс знала, что её семья такая–потерявшая ориентир. Она помнила детство. Оно было светлым. Жаль, что светлым лишь в её таких живых и ярких детских воспоминаниях, но не более. Любой сторонний наблюдатель никогда бы не назвал её детские годы прекрасной сказкой о любви и взаимопонимании; скорее, в чужих глазах они были бы началом комедийной драмы, в которой смеются лишь от глупости и абсурдности происходящего.  Уже тогда мать покидала дом на непозволительно долгое время, уже тогда отец прикладывался к бутылке. Уже тогда было известно, к чему это приведёт. Все события, как один большой снежный ком, обрушились на шатенку, а ей было всего 9. Розовые очки окончательно треснули, когда отец впервые позволил себе нанести болезненный удар на лице маленькой девочки, а мать, не удивлённая ни капли, просто ушла из гостиной, не желая наблюдать за их разборками. Девочка видела удаляющийся женский силуэт, что с каждой секундой становился всё менее четким–его беспощадно размывали слёзы. Однако Лекс уже не маленькая и в силах постоять за себя, она больше не живёт с родителями, даже не навещает, она больше не вспоминает о том переломном дне, больше не плачет–слёз не осталось. Возможно, где-то в глубине души ещё живёт наивный ребёнок, который теплит надежду на что-то лучшее, мечтает о том, что однажды сможет вновь увидеть всю семью за одним столом, за совместной игрой в лото или просто за просмотром какой-нибудь глупой телепередачи. Главное–все вместе.  Но девушка упрямо не слушает свой внутренний голос и свои чувства, подавляет их, порой работой, а порой редкой сигаретой после огромного объёма влитого в себя кофеина. А Соне всё также интересно: «Зачем?». Будто от одной невыкуренной сигареты что-то изменится.  Сейчас брюнетка отдала бы всё, чтобы не сжимать эту чертову жестяную коробочку в ладонях: руки потеют, а сердце громко-громко бьётся–то ли от уже привычного страха, то ли от действия принятого никотина. Лекс ведь вовсе не зависима от сигарет. Для неё они лишь экстренный способ расслабиться или повод хоть чем-то занять руки. Ей даже не нравился их вкус; в первое время она совсем не выносила запаха. Что побудило её продолжать убивать себя изнутри? Убеждённость в бессмысленности жизни?  Соня знала, что это так, и от этого знания не становилось легче. У неё всё же была хоть какая-то причина продолжать жить и не сдаваться–Влада. Но разве нормально, что основанием для существования становится другой человек, а не ты сам? Соня не знала правильного ответа на, казалось бы, волнующий и важный вопрос. «Лучше уж так, чем продолжать эту бессмысленную битву с жизнью»,—и это, очевидно, тоже было верно. Брюнетка подняла взгляд на Лекс, сжимающую сигарету между пальцами. Та привычно втянула в лёгкие дым, заставив кончик папиросы вспыхнуть огненно-красным, и на выдохе произнесла, косясь на яркие леденцы в маленькой коробочке: —Они ведь очень вредные,—сказала она с привычным презрением, оглядывая каждую крохотную оранжевую «смерть» и явно не оставаясь довольной увиденным: коробочка была полна лишь наполовину. Соня горько усмехнулась от абсурдности ситуации: —Курить не полезнее,—сказала она, разглядывая в свою очередь тонкую белую трубку, дым от которой медленно, но верно поднимался вверх. Вдохнув знакомый запах, она лишь добавила: —Хотя бы руки и одежда не пахнут. Действительно, казалось, запах табака уже никогда не выветрится полностью ни из одной вещи её гардероба. Он с ней будто навсегда–страшное напоминание о слабости. От него никуда не деться. Но стоит попытаться. Попробовать всё изменить, даже если страшно и тяжело, даже если это кажется почти невозможным. —Это такой специфический способ бросить?—с тем же пренебрежением в голосе, что и на лице, поинтересовалась шатенка. В ответе будто не было смысла. Он столь очевиден и в то же время так сложен для признания. Да, она не смогла полностью отказаться от никотина; может, и не сможет, может, вовсе сорвётся, но говорить об этом вслух не хотелось. Да и какой в том толк–Лекс и так всё понимала. Подруга и вправду всё знала ещё до вопроса, ещё до молчаливой реакции на него; наверное, просто не смогла сдержать той язвительности, что скрывалась внутри. Это был её способ проявления волнения и переживания–неординарный и довольно сомнительный. Без этого она бы уже не была той Лекс, которую знала и к которой привыкла Соня. Однако благоразумие тоже мелькало в её мыслях. —Как вообще себя чувствуешь?—ей стоило это спросить сейчас: хоть и было очевидно, что с девушкой явно не всё в порядке, но от этого необходимость вопроса лишь возрастала. —Я нормально,—быстро отмахнулась брюнетка. Наверное, говорить о себе казалось сейчас не вполне правильно и честно. Её страдания были будто пустым звуком в океане чужих, бушующих чувств. —А Влада как? Она ведь осталась у тебя?—Соне иногда чудилось, будто Лекс без капли стыда врывалась в её мысли и выхватывала оттуда всё самое главное. Порой это даже бесило, но сейчас, наоборот, радовало: ей был необходим этот разговор. —Она устала, ей страшно. Я понимаю её,—с явной ноткой грусти произнесла девушка. Она понуро склонила голову вниз и пробежала глазами по земле, ища в ней ответ на все внутренние терзания. Увы, не нашла. —Она не хочет переезжать?—сделав очередную затяжку, неуверенно спросила шатенка, будто боясь спугнуть тему разговора, который стремительно перетекал во что‑то более-менее доверительное и важное. Лекс подметила, как руки подруги ещё крепче сжали плотно закрытую, аляповатую баночку, и воздух тут же с шумом покинул её лёгкие. —Она не говорила прямо,—менее уверенно, чем раньше, произнесла девушка; голос почти дрогнул и стремительно перешёл в шёпот: —Может, ей нужно время. Соня сама многого не понимала, боялась спросить лишнего, сделать вновь что-то не так. Казалось, они постоянно ходили вокруг да около этой темы, но, несмотря ни на что, всё ещё ускользали от прямых вопросов и тем более от ответов. Брюнетка прекрасно понимала, что это не выход: они лишь всё больше удалялись от решения с каждым новым неважным словом или пустым разговором. Так можно продолжать сколь угодно долго, но вряд ли это поможет. Лекс на время замолчала. Соне показалось, что девушка вовсе забыла об их диалоге, а может, и намеренно его прервала. Брюнетка слышала своё тяжёлое дыхание, чувствовала остатки горечи во рту, обжигающие сильнее, и пронизывающий уличный ветер уж точно не мог подарить того покоя и умиротворения, которые были так необходимы. Девушка лишь спрятала руки в карманы и едва подрагивала от холода. Казалось, эта погода не рассчитана на подобные выходы и важные разговоры. Лекс слишком давно уже не прикасалась губами к сигарете, что тлела у неё на глазах. Она смотрела вдаль–на дома вокруг, на голые силуэты деревьев, внимательно разглядывала каждого случайного прохожего. А потом, как ни в чём не бывало, будто между ними и не было этой долгой и, по правде говоря, мучительной паузы, уверенно спросила: —Тогда зачем спешить с увольнением?—её взгляд вновь обратился к Соне, а папироса тут же припала к губам.—Ты знаешь, что у тебя будет две недели, чтобы уехать. Не более. Тон казался достаточно грубым, но на деле был скорее предостерегающим и серьёзным. Лекс уважала мнение Сони, правда, не всегда могла её понять. И Соня бывала не понимала девушку. Это совершенно нормально.  Насколько близок ни был бы человек, он остаётся человеком со своим характером, убеждениями и взглядами. Он может отличаться от вас–и это нормально. Вы можете спорить, отстаивать свою точку зрения, пытаться переубедить, но в сущности в этом нет никакого смысла: внутренний мир человека—его индивидуальность, неотъемлемая часть. Хорошо, когда мнения приводят к дискуссии; плохо, если вы не готовы отстаивать собственные убеждения. Может быть, тогда это и не ваши истинные убеждения. Может, все ваши мысли навязаны кем‑то, а не сгенерированы вами. —Знаю.—Брюнетка сглотнула горький ком–то ли табака, то ли какой‑то иной горечи правды–и продолжила: —Но я не могу оставаться здесь. Не могу больше убивать. Я не хочу. Она опустила глаза, словно стыдилась, но не собственных слов, а их скрытого смысла. Боялась того, что читается между строк и даже бросается в глаза, но неизменно остаётся сокрытым для многих. Она не смотрела на Лекс, потому что не хотела видеть в чужих зрачках то самое болезненное осознание истины–подтверждение всего ужасного, что было уже содеяно ею.   Однако Соня продолжала говорить и изливать свою мысль, конструируя её и превращая в слова: —Как часто ты думала о ценности жизни? Когда у тебя в последний раз проскальзывал хоть какой-то смысл существования? Казалось, это был абсолютно риторический вопрос, от которого лицо шатенки нахмурилось, выдавая несколько тонких складок на лбу. Слова не были попыткой задеть, они лишь подтверждали безрадостную реальность, заставляя осмыслить её снова. —Мне кажется, я только обрела этот смысл. Я не хочу его терять.—мысли вновь обращались к Владе. Они будто кружили над девушкой кровожадными коршунами, не отлетая ни на миг, не покидая её. Лицо Сони слегка просветлело, она даже улыбнулась–сдержанно и мягко. Где-то в груди вновь затрепетали чувства, а сердце едва заметно ускорило темп. Говоря прямо–Влада была этим самым смыслом. Смыслом, который заставляет улыбаться, лелеять надежды и радоваться каждой новой секунде рядом, волноваться и верить в лучшее. Она была всем. Может, и самой жизнью–живой и наполненной, а не жалким подобием и сплошным «существованием». Лекс слушала всё так же заворожённо и молчаливо, изредка лишь с шумом втягивая воздух или выдыхая. Соня не знала, о чём та думала, не могла понять, что хранилось на её душе, но искренне верила в то, что слова, наполненные даже не столько болью, сколько реальным и незыблемым смыслом, доходят до неё. —Знаешь, как много, оказывается, значит жизнь. Может, даже не для нас самих, а для кого-то рядом. Но значит!—Мысли текли потоком, возможно, не очень связной местами речи. Они были её исповедью, которой хотелось делиться.—Все эти люди, которых нет сейчас,—слова застревали в горле,—зачастую никто из них не сделал ничего плохого. Глаза вновь наполнились какой-то привычной грустью; об улыбке девушка уже сама не помнила, казалось, она исчезла, не успев толком расцвести на печальном лице. Взгляд коснулся потухшего окурка, что теперь покоился на земле, размокая в тёмной луже, а после поднялся на подругу, которая поджигала уже вторую сигарету, хоть это и не было для неё привычным. Обычно Лекс не выкуривала больше одной за раз. —Через тебя ежедневно проходят десятки заказов. Разве среди них была хотя бы одна заявка, которая оправдывала убийство?—Риторика вопроса вновь была крайне ясна, пусть шатенка сама не поддавалась на неё. Казалось, будто Соня вела диалог с собой же.—Нет, такой не было.  Абсолютно пустой взгляд напротив. Казалось, убеждение в том, что её не только слушают, но и слышат, постепенно исчезало. Однако её не останавливало и это. —Умирают лишь неугодные другим, чуть провинившиеся или те, кто просто оказался не в то время и не там,—последнее предложение далось нелегко, а тишина после него ощущалась для Сони особенно некомфортно. Спасала лишь принятая доза «живительного» никотина. Лекс долго смотрела в одну точку, будто где-то там, на земле, сконцентрировалась все ее внимание, будто в этой точке она видела что-то абсолютно незаметное для глаз любого другого человека., но важное и почти жизненно необходимое для неё. Брюнетка едва заметно вздрогнула, когда два круглых зрачка внезапно впились в неё своим пристальным взглядом. —Ты говоришь о Еве? Мир вокруг будто замер: чужие шаги и тихие фразы замолкли, все машины будто вовсе исчезли из города, а проезжая часть испарилась. Соня, казалось, абсолютно забыла о дыхании, а собственный голос был глухим и дрожащим: —О ней тоже.