Иллюзия близости

Иногда даже самый хмурый день кажется солнечным. А порой и свет не спасает от ужасной тьмы вокруг.  Холодно, сыро и зябко. Именно так было вчера. Сегодня осенний день хоть и радовал своей теплотой и лучистостью, но не Владу. Ясное небо раздражало намного больше: на нём не было туч, загораживающих путь ярким лучам солнца, которые так и норовили пробиться сквозь тонкие занавески, висевшие у окна. Сегодня блондинку разбудили именно они–«природные фонарики», слепящие глаза. Комната была озарена тёплым светом, который обволакивал всё пространство в ней, включая и саму девушку. Вот только теперь он не радовал, хотя всё так же привычно оповещал о начале нового волнующего дня. Просто для Влады этот день больше не был желанным: она не хотела видеть слепящий свет, слышать посторонние звуки, жить и хоть как-то взаимодействовать с миром вокруг. На деле ей даже не хотелось просыпаться. Почему она не может уснуть навсегда? Или хотя бы до лучшего времени, когда все проблемы решатся, а жизнь наладится будто по волшебству: Лилит больше не будет беспокоить её мысли, и ей не придётся принимать тяжёлых решений.  Влада знала, что пуховое одеяло, полностью окутавшее её, не являлось для девушки мантией-невидимкой и уж точно никак не спасало от чужих юрких глаз. Блондинка чувствовала их взгляд, пристальный и будто выжидающий. Она притворялась спящей, лишь бы не начинать разговор с девушкой, лишь бы не слышать ещё не заданных, но уже ненавистных вопросов о её состоянии и личных чувствах. Она просто не знала, что говорить, как объяснить другому человеку, что единственное, на что она сейчас способна–мастерски оценивать кривизну потолка в небольшой комнате и чувствовать впивающиеся в спину пружины матраса. Думать о чём-то казалось вовсе невозможным. Она провела так весь вчерашний день, время от времени засыпая, а потом вновь просыпаясь и продолжая своё безынтересное занятие. Главное, что мысли абсолютно не беспокоили. И это уже было небольшой победой: по крайней мере, они не разъедали душу, не разрывали её на части. Всё то тяжёлое, что не покидало сердце, казалось, сейчас являлось лишь фоновым шумом, абсолютно незначимым, но от этого не менее раздражающим. А хуже всего было то, что, несмотря на тишину внутри, блондинку никак не отпускало это ужасное и душащее чувство чего-то неправильного, изменившегося и тревожного. Она не знала, как долго её ещё будут преследовать неприятные воспоминания, не знала, когда сможет пересилить себя и смело заявить о том, что всё пережитое в действительности было прожито и пройдено.  Она в целом не понимала, сможет ли хоть однажды сказать это, пусть и догадывалась, что её «спокойное» времяпровождение лёжа на кровати не сможет продолжаться слишком долго, ведь Соня не позволит ей уничтожать и разрушать себя, не предпринимая попыток исцеления. Влада была даже уверена в этом, и с каждой новой секундой, проведённой под испепеляющим взглядом, который она ощущала макушкой и всем нутром, убеждалась в этом ещё больше. С каким-то неприятнейшим раздражением, направленным непонятно на кого или что, Влада, не выдержав, перевернулась с одного бока на другой так, что теперь без труда могла поддерживать зрительный контакт с карими глазами. Ужасно испуганными карими глазами. Блондинка не стала ломать комедию: разлепила уставшие веки, не пытаясь делать вид, что всё это время прилежно спала и вдруг неожиданно проснулась. Она посмотрела на Соню, в частности, в её карие омуты, в которых явно читалось беспокойство за неё. Влада никак не могла понять, что ощущает по этому поводу. Кажется, отголоски какого-то сознания, сожаления и печали проскальзывали в её чувствах, но все они были поглощены более всеобъемлющим осознанием собственной никчемности и ненависти к своей личной слабости, хоть и казалось, будто она имела на неё полное право. —Привет,—без малейшего энтузиазма произнесла Влада, будто кто-то вынудил её сказать, а не она сама была инициатором этих слов. Да и, казалось, не говорить ничего было бы ещё страннее: молчание между ними уже накалялось и ощущалось максимально неловко. Особенно для блондинки. Всё же рациональное чувство стыда брало верх. Соня будто и не обратила внимания на отстранённое приветствие: лишь брови ещё больше сошлись к переносице, делая её вид более жалостливым, а оттого и более раздражающим для блондинки. —Ты ничего не ела сегодня,—немного неуверенно начала девушка, словно боясь начинать этот диалог.—И вчера тоже. В её тоне не было и капли осуждения, лишь какое-то странное принятие и страх. Чем бы он ни был обусловлен, он всё равно задевал что-то в душе Влады, заставляя чувствовать себя лишь паршивее. Она не сумела выдержать зрительного контакта. Её глаза стыдливо поднялись к потолку, а сама она усмехнулась и спросила: —Правда?—Вышло слишком неестественно и наигранно, и смешок показался очень нервным. Но не для Сони. Или, может, она просто делала вид, словно не замечала ничего? Так ведь и вправду было легче. И ей, и Владе. Несмотря ни на что, брюнетка тяжело вздохнула. Подбирать слова было сложно, и она выглядела слишком напряжённой, но её деликатность в изложении мыслей всё же поражала. —Может, мы позавтракаем, а после прогуляемся по городу? Погода сегодня замечательная,—ей будто хотелось свести априори некомфортный диалог в какое-то нейтральное русло. Очевидно, попытки были заведомо провалены. —Я не хочу, иди лучше сама,—голос был хриплым, а слова–непривычно тяжёлыми даже за пеленой более давящих чувств.  Влада знала, что делает больно. Она чувствовала это. Ощущала весь груз сказанного, который ложился на плечи брюнетки. Ведь девушка будто отворачивалась от неё, и, несмотря на то что блондинка прекрасно знала, что Соня хочет ей помочь, она не могла предпринять хоть малейшей попытки облегчить чужие терзания. Потому что у неё не получалось. Не сейчас, когда собственное состояние ничуть не лучше. —Какой мне смысл идти без тебя?—так же тепло, с едва различимой улыбкой на лице, спросила Соня. Взгляд её стал ещё более печальным, поза была неестественной: руки сложены на груди, она сама словно закрывалась от девушки. Наверное, причиной тому был страх. Самый обычный человеческий страх. Боязнь узнать и услышать то, чего абсолютно не хочется знать и слышать. И будто в такт этим пугающим мыслям вторила Влада: —Но я ведь тоже не всегда буду рядом. Она сама не понимала, о чём именно говорит. Кажется, её слова были настолько абстрагированы от неё самой сейчас, что она даже не могла и подумать об их истинном смысле. Или об их неоднозначности, которая заставила сердце брюнетки сжаться до боли в груди. Ужасное чувство–слышать невпопад брошенное подтверждение своим страхам. Что-то вдруг изменилось в её лице: черты перестали быть ласковыми и мягкими, став теперь слишком серьёзными. Возможно, именно сейчас стоило понять, что необходимо думать, прежде чем так легко разбрасываться неосторожными словами, которые, очевидно, ранили. Но с каждой новой секундой, проведённой в комнате с наэлектризованным от напряжения воздухом между ними, Владе хотелось лишь скрыться как можно дальше от чужих чувств, поскольку она сама не готова была осознавать свои. Но её будто заставляли это делать. Заговорила Соня неожиданно тихо, с неким надрывом в голосе, хотя весь её вид был пропитан уверенностью, как оказалось, напускной. —Влада, я понимаю, что тебе сейчас непросто, но давай поговорим,—почти умоляла девушка.—Я хочу помочь тебе. Хочу знать, что ты чувствуешь. Влада знала это, поэтому и бежала от этого разговора уже давно. Нет, не сейчас она испугалась слов искренности. Она ужаснулась одной лишь мысли о том, чтобы быть полностью честной и уязвимой перед человеком ещё тогда–на «кладбище» цветных стёкол.  Яркими витражами всплывали в памяти диалоги, признание в любви и... её собственное бегство от себя, от своих ответных чувств, от безумного желания прокричать в ответ такие же три слова. Три проклятых слова. И она, кажется, была почти готова это сделать так же, как она это сделала, находясь с родителями, во время своего монолога на кладбище. Но что-то внутри так резко перевернулось с ног на голову, лишь увидев горящий, искренний взгляд, полный неподдельного счастья девушки. И почему-то тут же показалось, будто эти три слова должны были принадлежать совсем другому человеку. «Ты мне нравишься»,–так звучало её признание Еве. Тоже всего три слова, но сколько чувств было утеряно именно в них. В тот момент в мыслях звучало лишь «Я тебя люблю», но никак не это. Однако даже тогда она побоялась говорить о любви. И в тот день, в красочном свете цветных стёкол, при одной лишь мысли о любви, ей невольно вспомнилась Ева. Абсолютно иррациональная мысль, пожалуй. Соня совсем не походила на Еву. Они были настолько разными, что Влада даже не могла представить, как два совершенно несхожих человека могли занимать одинаковое место в её сердце. Но несмотря на это, ей казалось, что она обманывает себя: Соня–её спаситель, но никак не любовь всей жизни; брюнетка–лишь замена настоящих чувств, замена Евы. Влада боялась, что слова любви, которые так отчаянно рвались из сердца,–ничто иное, как попытка самообмана, попытка увидеть в Соне совсем другого человека, попытка насладиться чужой взаимностью, но... не настоящая любовь. Вернее–не совсем она. А может, и вовсе не она. Девушка уже сама запуталась в этих мыслях. Говорить о них было чем-то ещё более непостижимым. —У меня нет сил на разговор,—призналась она честно, тем самым сбегая от правдивого ответа,—и я... не хочу есть.—В этом ей пришлось беззастенчиво солгать.  Есть действительно хотелось после почти двух дней «голодовки», проведённой в постели, но не хотелось есть в компании Сони, под её пристальным взглядом, с её аккуратными и тщательно подобранными вопросами. С одной стороны, попытка Сони сохранить личное пространство девушки, нежелание давить и выпытывать, бесила Владу, но с другой–обратного Влада тоже не хотела. Достаточно противоречиво.  —Влада,—тихо начала брюнетка, тут же обрывая собственную мысль, отвлекаясь на девушку. —Соня, я правда хочу побыть одна, это буквально единственное моё желание,—в ту же секунду вспыхнула блондинка.—Неужели его так сложно реализовать? Соня вновь стала неуверенной и зажатой, даже более замкнутой, чем была. Она тяжело сглотнула подступающий болезненный ком в горле и слабо ответила на раздражение блондинки: —Нет,—и недолго подумав, добавила.  —Вовсе нет. Вскоре девушка скрылась за дверью комнаты. Влада вновь устремила свой взгляд куда-то вверх, в потолок. И, как всегда не найдя там ничего интересного, тяжело выдохнула, будто впервые за всё время этого напряжённого диалога. Она снова осталась одна, скрытая от чужих глаз за стенами, но в голове на этот раз всё было не так спокойно. В сознании будто пробудились ото сна все мысли сразу. Отнюдь не самые приятные мысли.

***

Оказалось, погода на улице была обманчива и очень переменчива. Светлое, размытое солнцем утро медленно перетекло в пасмурный, холодный день, а к вечеру и вовсе ожидался дождь. Что ж, привычная картина для Вейла в конце октября, хоть и способная испортить любое, даже самое хорошее настроение. Или его портило всё же не это?  Разговоры с Владой ещё никогда не давались Соне настолько тяжело. Слова не шли–их приходилось выдавливать из себя. Огромные паузы между фразами тянулись слишком долго, заставляя сильнее нервничать, а уклончивый, отстраненный взгляд блондинки окончательно добивал. О чем хорошем можно было думать в такой тишине? Конечно, ей непременно хотелось сбежать из дома как можно дальше, пусть и что-то внутри уверяло остаться, попытаться сделать хоть что-нибудь, дабы помочь Владе, наконец добиться от неё искренности. Но мысль о том, чтобы бросить всё так, оставить как есть, лишь бы покинуть эпицентр боли прямо сейчас, всё же одержала победу над ней. Она действительно убежала от девушки, от напряженного воздуха, что просачивался даже сквозь запертую дверь в комнату, от тяжелой правды, которую она всё так же отчаянно не хотела слышать.  Она оказалась слабой. Ужасно слабой, хотя клялась себе справиться, быть опорой, быть сильной хотя бы для Влады. Не смогла. Видимо, справиться с собой так и не удалось. Она не могла искоренить источник страданий блондинки, потому что не могла искоренить саму себя. Хотя технически–могла. Собрать вещи и исчезнуть навсегда. Но, кажется, они зашли слишком далеко. Так далеко, что Влада сейчас буквально зависела от ее присутствия рядом, а значит, Соня обязана была принять этот груз и нести его. Казалось, во всём виновата она. Не появись она в жизни Влады, блондинка жила бы прежней, размеренной жизнью. Не знала бы о Лилит и чувствовала бы себя… нормально. Не идеально, но цельно. Теперь же всё перевернулось, запуталось в тугой клубок, где нить «завтра» потерялась. Будущее–совместное или нет–тоже повисло вопросом. Кажется, Соня больше не вывозила. Она слишком долго держала чувства на замке. Порой хотелось разрыдаться при всех: при Лекс прямо на рабочем месте, при Владе дома, посреди улицы под равнодушными взглядами прохожих. Хотелось быть сильной, но ещё больше–просто живой. Не закрываться в себе, как делала это Влада. Хотелось говорить. Много, без остановки, чтобы на следующий день воротило даже от мысли открыть рот. Лишь бы выплеснуть наружу всё то, что таилось на душе. Но Влада сбегала от диалогов, и это невыносимо давило. Соня, как ей казалось, понимала эти чувства. Могла представить ту боль от потери близкого человека (а иначе это и не назовешь). Лилит существовала физически, но для Влады была мертва. Предатель просто не мог занимать место в ее жизни. Хотя вычеркнуть теплые воспоминания–эти обрывки детства, улыбки, нежные слова–невозможно. Даже думать о них, наверное, было больно. Нет, Соня не может испытывать того же, что и Влада, она не может проникнуть в её чувства и сказать точно, но она была почти уверена в том, что память о женщине приносила ей сейчас исключительную боль. Иначе её состояние было бы иным, не так ли?… Подавленность блондинки и необходимость душевного разговора–два взаимоисключающих понятия. Приходилось ждать, действовать осторожно, подбирать слова. А тут ещё и переезд, куча новых дел. Самое ужасное время для перемен, когда жизнь и так вывернута наизнанку. Соня лишь слабо надеялась, что им удастся выиграть чуть больше времени. Ровно столько, чтобы Влада пришла в себя хотя бы внешне. Очень зря они ничего не решили заранее.  Влада тянулась к ней–какое-то время назад это было очевидно,–но сейчас это ничего не значило. Хотелось четкого ответа без утаек и полутонов, но это желание больше походило на несбыточную мечту. Соня знала, какого ответа ждала. И Влада, наверняка, тоже знала. Но брюнетка обещала себе принять любой выбор. Без своего вечного «хочу» или «не хочу», которое так и норовило прорваться в диалог. Потому что Влада–живая. Она чувствует, решает, и только она должна вершить свою судьбу. Соне не дано нести ответственность за чужой выбор, хотя мысленно это казалось проще. Но считаться с волей другого–важнее. Намного важнее видеть её счастливой. Пусть даже это счастье будет с кем-то другим. Она убеждала себя в этом почти ежедневно. Соня очень хотела увидеть улыбку на лице девушки снова. Настоящую, живую, которая буквально осветляет уставшие черты. Не измученную и скупую. Но возможно ли это всё было сейчас, в контексте их нынешних отношений. Несмотря ни на что, Соня верила, что да. Она готова была сделать что угодно для этого. Только для начала бы остыть.  Удивительно, как работает мышечная память. Ноги явно не собирались идти сюда–она была в этом уверена. Но «совершенно случайно» взгляд выхватил знакомую вывеску. Небольшая табачная лавка на стыке Витражной и Центральной. Такие заведения были на каждом углу, но закупалась Соня почему-то только здесь. Может, потому, что неподалеку, на Центральной, жила Лекс. Она часто заскакивала сюда по пути к подруге или обратно. Здесь было до странности уютно: покосившаяся деревянная скамейка у входа, выцветшая до цвета неба краска на стенах, окна, из которых всегда лился тусклый, но теплый свет. Вспоминались времена, когда поход сюда был еженедельной, почти ритуальной рутиной. Но… Соня резко гнала мысли прочь. Брови сдвинулись, хмурясь, подобно сгущающимся тучам. Нет, в планы явно не входило посещение табачной. Вообще, планов не было никаких. Просто остыть, перевести дух, собраться. Да. Поэтому сейчас она развернется, оставит это место в памяти и вернется домой. К Владе. Они наконец поговорят. Избавятся от всех недосказанностей. Решат, что будет с ними. Конкретно с ними. Вот сейчас. Только… пару секунд. Еще один миг, чтобы навсегда запомнить и навсегда забыть это место. Еще полминуты. Двадцать секунд. Пятнадцать. Пять. Три… два… один… И ноги сами понесли ее вперед. Легкий толчок, знакомый звонок-колокольчик над дверью, и её окутало сухое тепло помещения. Пахло так же, как и раньше, если верить памяти: сладковатой мятой, пылью и терпким табаком. Стеллажи те же, потертый прилавок тот же. Кажется, даже продавец не изменился. И… до боли знакомый голос. —Какие люди! Твои леденцы перестали помогать?—По этому бархатно-надменному тону Соня узнала бы подругу из тысячи. Как же, однако, «везло» ей сегодня.  Слова Лекс не задели–она их почти не услышала, лишь с горьким удовлетворением отметила факт: шатенка здесь. Самое неподходящее место для встречи. Теперь уйти с пустыми руками точно не выйдет. Да и не хотелось, если честно. Еще на улице пальцы рефлекторно искали в сумке жестяную коробочку, но она, кажется, осталась вчера на работе. Очередной выброс кортизола, и кончики пальцев заныли, требуя сжать тонкую бумажную трубку. Лекс, видимо, просто болтала с продавцом–в руках у нее ничего не было. Поэтому Соня, игнорируя пристальный взгляд, внешне спокойно подошла к прилавку вплотную, заставив подругу отступить. —Одни Marlboro Red и зажигалку, пожалуйста. Пока продавец копался на полке, в спину уперся уже другой голос Лекс, лишенный прежней циничности: —Сонь, что-то случилось? Девушка слышала. Но было стыдно–за свою слабость, на которой ее подловили. Она же не планировала здесь оказываться. Снова. Но раз уж вошла, уйти теперь было бы странно. Она смирилась со своей участью еще на пороге. Лекс ничего не изменит. А их встреча–просто злая ирония судьбы. Объяснять что-то сейчас она не могла–слова застряли бы в горле. —Спасибо,—безжизненно бросила она продавцу, забирая покупку и сдачу. Взгляд на спине чувствовался физически, хотелось скрыться от него. Сделать вид, что ничего не было. Что Лекс не видела, как трещит по швам ее обещание, данное самой себе,–завязать с этой дрянью. Удивительно, но она была почти уверена, что почти справилась. Леденцы были лишь крайней мерой, к которой она, к своему стыду, прибегала все чаще. Почти справилась… А сейчас в одно движение рушила все. Сигарета зажата губами, щелчок зажигалки, ладонь, что защищает огонек от порывов ветра. На улице она находит глазами ту самую скамейку и почти падает на нее. Кажется, если не сядет, земля уйдет из-под ног от волны тошнотворной жалости к себе, чувства беспомощности и ужасающей тяги ощутить дым в легких, эту знакомую горечь на языке. Как же это отвратительно! Противно от себя самой в этот момент. Так не должно быть. Она должна быть сильнее! Сигарета тут же летит под ноги, так и не успев подарить ни одной затяжки. Соня давит ее ботинком в лужу, с ненавистью наблюдая, как тлеющий кончик шипит и гаснет в сырости. Девушка сглатывает–невольно облизывает губы, что только недавно сжимали тонкую папиросу меж собой. Небольшая горечь от сигареты обжигает горло. Она вновь тянется к пачке, не в силах противостоять желаниям собственного тела–руки почти машинально, «по привычке» тянутся за новой сигаретой, судьба которой пока что тоже не определена–может, вскоре она так же будет покоиться на земле рядом с первой.  Она снова ее поджигает–всё так же. Смотрит с отвращением на зажигалку, прежде чем убрать ее в сумку к начатой пачке, тем же взглядом окидывает и саму сигарету, что сжимают пальцы. Хотелось просто ее проломить. Согнуть все оставшиеся сигареты напополам, чтобы избавиться от соблазна закурить, но Соня знает, что это не поможет. В противном случае, она вернется в магазин за новой пачкой. Слишком много чувств копилось внутри, требовало выхода. Но выход не должен быть таким. Ей нужно было очистить голову. Не отравлять себя. Думать о сигаретах было тошно, но желание от искушения–томительно и всепоглощающе. Противоречия. Сколько еще их будет? Она надеялась, что это минутная слабость, заведомо зная, что лжет. Губы снова потянулись к фильтру. Запах пьянил, сводил с ума. Тело взяло верх над моралью. Соня сдалась. Горячая мокрая дорожка опалила щеку. Потом вторая. Она даже не сразу поняла, что плачет. Потом слезы хлынули потоком. Стыдно. Ужасно стыдно. Она вытирала лицо ладонями, пытаясь взять себя в руки, но всё, что получалось–это тянуться к сигарете и в промежутках стирать с лица предательскую влагу. Жар от слез сменялся леденящим ветром, щеки стыли, а внутри всё пылало. К горлу подкатил тяжелый, болезненный ком. Еще чуть-чуть–и она разревется здесь, на глазах у всех, кому до нее, как всегда, нет дела. Зрачки застилала мутная пелена. В ней лишь угадывались очертания фонарей, редкое мелькание машин. Она чувствовала ветер, запах табака и… теплое, легкое касание на плече. Лекс. Девушка сидела рядом так тихо и неподвижно, будто всегда была здесь. Когда она успела выйти? Наблюдала ли внутренние терзания Сони, что никак не могла решиться вдохнуть в легкие никотин? Неважно. Она здесь. Её рука–уверенная и твердая–лежала на Сонином плече, согревая даже сквозь слои ткани. Это обнадеживало. Но не отменяло боли внутри. —Тебе станет легче, если расскажешь, что произошло,—голос Лекс не давил, он был тихим и мягким, почти убаюкивающим. Удивительно, как легко она сбрасывала маску цинизма, когда Соня была на грани. Эта резкая смена всегда отличала ее от других. Даже от Влады. —Я не знаю, Лекс,—выдохнула Соня сквозь тяжесть в горле. Голос дрожал, предательски срывался.—У меня не получается. У нас не получается.—В груди что-то сжалось, рухнуло.—Мы делаем друг другу больно, и сами не понимаем, как остановиться. Я устала. Хочу, чтобы всё это закончилось. Легче, как обещала Лекс, не становилось. Шатенка молча рассматривала ее раскрасневшееся, искаженное страданием лицо, заметила, как дрожат мокрые ресницы. Хотелось потянуться и стереть с лица подруги новую водяную дорожку, но Соня её опередила. Да и сама Лекс сумела воздержаться от этого странного желания. —Что–«всё»?—тихо уточнила она, не отводя взгляда. —Всё это!—Соня резко развела руки, рассекая ими воздух, охватывая невидимым кругом улицу вокруг. В пальцах все так же была зажата сигарета.—Эти чертовы сигареты, этот проклятый магазин, работа, моя квартира, в которой меня сейчас… меня не ждут. Это всё душит меня! Эта жизнь!—Она кричала, насколько позволял сорванный голос,–негромко, но отчаянно. —И Влада…—резкость в голосе мгновенно потухла, сменившись пустотой,—она меня не слышит. Лекс медленно убрала руку. Прикосновение, пожалуй, затянулось. Она отвела взгляд. Смотрела куда-то в землю–на асфальт где была растоптана сигарета. —А ты?—осторожно спросила она.—Ты слышишь ее? Чего она хочет на самом деле? О чем думает? Ты знаешь? Наверное, это прозвучало бы как упрек–слова им и являлись по своей сути,–однако мягкость тона не давала даже думать об этом. Сказанное было наполнено беспокойством, но никак не критикой.  —Нет,—совсем тихо выдохнула Соня, сгорбившись. Стыд накатил новой волной. Она и вправду думала только о себе, о своей боли. —Я не хочу, чтобы всё заканчивалось так. Это неправильно. Я лгу себе, что готова ее отпустить, что смогу смириться, лишь бы она была счастлива. Я хочу быть сильной и сказать «выбирай сама», но… я хочу, чтобы она выбрала меня.—Признание вырвалось наружу, обжигая губы.—Это ужасно эгоистично? Лекс слабо улыбнулась. Это не была улыбка радости. Скорее, понимания–горького и глубокого. Она будто улыбалась своим собственным мыслям, но это точно были безрадостные и тяжелые мысли. —Слишком по-человечески,—наконец ответила она, снова взглянув на Соню и тут же отведя глаза в сторону.—Тебе хочется быть рядом. Но иногда дело не в расстоянии. Иногда достаточно просто знать, просыпаясь утром, что у дорогого тебе человека всё в порядке. Быть в этом уверенной, даже не проверяя. Она снова улыбалась. Соне эта улыбка показалась неуместной, почти жутковатой–такой жизнеутверждающей поверх явной пустоты внутри. «Такая же маска, скрывающая лицо и чувства,»—догадалась брюнетка. От неё словно что-то прятали, а она не могла до конца осознать что именно.  —Ты думаешь, такое возможно?—поддаваясь желанию проверить одно из своих предположений, спросила девушка. Слезы почти высохли, но голос всё еще дрожал. —Да,—Лекс горько кивнула. Её маска на миг треснула, улыбка исказилась.—Просто нужно привыкнуть. Соня сумела догадаться, что слова Лекс не были для неё просто словами поддержки. Что-то подобное она испытывала и сама. Возможно, в прошлом, может, и в настоящем. Со страшной ясностью в голове промелькнула мысль, думать о которой казалось совсем неприличным. Это лишь догадки и додумки самой Сони. Это невозможно… Поэтому мысль была спрятана в ту же секунду где-то на задворках сознания. Соня пообещала себе больше не возвращаться к ней, как и не думать слишком много о сказанном подругой только что и его значении для самой Лекс. Она шумно выдохнула, бросила полувыкуренную сигарету под ноги, притоптала и резко встала. Ноги немного дрожали. —Мне надо поговорить с Владой. Нормально поговорить. Я сегодня сбежала, но так не может больше продолжаться. Лекс поднялась следом, оценивающе оглядев подругу с ног до головы. Её брови поползли вверх. Высказывание звучало как бред отчаявшегося человека. —То есть ты хочешь прийти к ней в таком виде?—Лицо напротив было заплаканным, плечи мелко дрожали, как и руки.—Для чего? Тебе не хватает второго нервного срыва?—привычным циничным тоном окончила девушка.  —У тебя есть вариант лучше?—фыркнула Соня, ощущая привычное раздражение на её укор.  —Есть,—Лекс сказала это так уверенно, лицо её вмиг просветлело.—Идем ко мне. Отогреешься. Выпьешь чаю. —С корицей и лимоном?—Соня усмехнулась, припоминая её последний поход к подруге–настолько изысканного напитка она ещё, кажется, не пила.  —Да хоть с бергамотом и можжевельником,—парировала Лекс, и на секунду в её глазах мелькнула знакомая искорка. Но тут же погасла.—А потом позвонишь ей. Спокойная и уравновешенная,—заявила она, не оставляя выбора. Слова отрезвили. Соня попыталась съехать в шутку: —Не уверена, что она вообще знает, где находится телефон. Лекс тут же раскусила ее план. —Ой, не придуривайся, у тебя он висит на самом видном месте. —Но она может не взять трубку,—продолжила отнекиваться брюнетка, но уже заведомо смирилась со своей участью. Ей просто хотелось побесить подругу. Беззлобная и одновременно с этим раздраженная реакция умиляла. —Да пошли уже,—с улыбкой в голосе протянула шатенка и, хватая девушку за запястье, повела её в сторону дома на «Центральной», что ни отличался от других многоэтажек ничем–ни особой архитектуры, ни примечательного оттенка краски стен. Даже фонари возле те же, что и везде. Однако квартира Лекс всегда для Сони была чем-то особенным, притягательным и красивым. В ней хотелось находиться часами, хотя брюнетка ни за что не признается в этом самой хозяйке жилища.  А вечером, на удивление Сони, Влада всё-таки ответила на звонок…