Не было бы счастья, да несчастье помогло

В Аквиле, столице королевства Серебряных Роз, все улицы вели к величественному замку Алого сердца. Он возвышался над городом, овеянный легендами и — что греха таить! — королевской спесью. А у подножия замка, на Пекарской улице, где воздух всегда был напоен ароматом свежего хлеба и сладких пирогов, трудился Чонгук. Молод был Чонгук, едва перешагнул порог двадцатилетия, но руки его, хоть и нежные на вид, знали толк в любимой работе: булочки таяли во рту, крендели расходились быстрее утренней росы, а пироги с яблоками и корицей, говорили, могли залечить любую тоску. Чонгук был скромным человеком и предпочёл бы тишину раннего деревенского утра шуму вечерней городской суеты, но мечты о покупке домика пока оставались только мечтами. А ещё был он очень красив, и красота его, тонкая и чистая, была столь же незаметна ему самому, сколь очевидна другим. Не замечал он её — ну, глаза, ну, нос, что в них особенного? Жил простой жизнью, мечтал о своём уголке, где можно было бы печь хлеб для всех желающих, и был совершенно далёк от дворцовых интриг. Но судьба, как известно, любит посмеяться над планами смертных. Однажды порог пекарни переступил сам принц Юнсоль — наследник престола, красавец, каких свет не видывал, но столь же капризный и избалованный, сколь и знатный. Известен был Юнсоль не подвигами ратными, не острым умом и не добрым нравом, а всё больше своими капризами, непомерной избалованностью и, как шептали тайком, пристрастием к красивым юношам. Словом, ничего хорошего от внимания такой особы ожидать не приходилось. Надо же такому случиться, приглянулся принцу Чонгук. И повадился Юнсоль в пекарню захаживать, осыпать молодого пекаря комплиментами и всячески добиваться его расположения. Чонгук вежливо отказывался от подарков, краснел от похвал и пытался держаться на расстоянии. «Ваше Высочество, я всего лишь пекарь,» — повторял он, низко склоняя голову, но тем только больше распалял желание принца. В один из таких визитов Юнсоль решил больше не ходить вокруг да около и взять то, что принадлежит ему по праву сюзерена. — Ваше высочество! — Чонгук привычно шмыгнул за стойку, стоило принцу войти. — Я… я думал, вы пришлёте за булочками служанку. Юнсоль гадко улыбнулся: — Не могу доверить твои булочки чужим рукам. Он ухватил покрасневшего до корней волос Чонгука за рукав и потянул к себе. — Ты ведь знаешь, чего я хочу, — настойчиво произнёс принц, наклоняясь ближе. Чонгук сжался, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Прошу, Ваше Высочество, не надо… Но принц не слушал. Он шагнул вперёд, пальцами впился в подбородок Чонгука и заставил поднять голову. — Красивое личико, — прошептал Юнсоль, и в его глазах вспыхнул опасный блеск. — Ваше Высочество, прошу, я… я просто пекарь, — без особой надежды взмолился Чонгук. — Молчи! И прежде чем Чонгук успел отпрянуть, принц притянул его к себе и прижал губы к его рту. В тот же миг дверь пекарни распахнулась, и на пороге возник сам король. Он окинул взглядом замерших принца и пекаря, и на лицо его набежала тёмная тень. Выходит, доносчик из числа приближённых к принцу стражников был прав… Юнсоль оттолкнул Чонгука и воскликнул дрожащим от наигранного возмущения голосом: — Отец! Это он! Он домогался меня! Король, чьи уши были привычны к сплетням, а сердце — верно веками царившей в Аквиле традиции «только союз мужчины и женщины имеет право на существование», горазд был рубить с плеча. — Как ты осмелился прикоснуться к члену королевской семьи?! — король сжал кулаки. — Смилуйтесь, Ваше Величество, я никогда… — Молчать! — взревел король. — Мерзавец, не смей появляться в Аквиле, пока солнце не взойдёт на западе! И благодари богов, что я не отрубил тебе голову! Чонгук больше не пытался оправдываться. Слова застряли у него в горле, а мир вокруг померк. Он видел лишь гнев на лице короля и торжество в глазах Юнсоля, а через четверть часа, даже не дав собрать малых пожитков, его уже вышвырнули из города. Чонгук шёл, куда глаза глядят, спотыкаясь на неровной дороге. Городские стены остались за спиной, а впереди простирались лишь мрачные дали. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с грязью и пылью. Его жизнь, его мечты, его нехитрое счастье — всё было разрушено в один миг. Опозоренный изгнанник, которому нигде в королевстве не найдётся места. Сквозь пелену слёз он увидел впереди окутанный сизым туманом Лес Проклятых Болот, про который шептали самые страшные сказки. То ли лес, то ли болото — непонятно, вот и прозвали так. Говорили, что там живут чудовища, что затягивает трясина, что нет оттуда возврата, а матери пугали непослушных детей: «Не станешь слушаться — утянет тебя болотный царь, кости пережуёт да в тину выплюнет». Деревья на краю леса росли кривые, как скрюченные пальцы мертвеца, а между ними стелился ядовитый туман. А ещё говорили, по ночам в тех трясинах светятся глаза — то ли волки, то ли духи утопленников, то ли какая нечисть, что шепчет путникам: «Иди сюда, здесь мягко…» Чонгук обречённо вздохнул. — Ладно… — прошептал сам себе. — Раз люди меня не принимают… пусть примет болото. Он заходил всё дальше в зачарованный лес; земля под ногами сделалась мягкой и зыбкой, а длинные стебли травы касались его штанин, словно чьи-то тонкие пальцы: «Иди, никто тебя здесь не обидит». Тут и там торчали редкие кустики камышей, пока Чонгук не уткнулся в сплошную стену высокой осоки. Верно, дошёл пекарь до своей погибели? Внезапно подул с болота ветер и принёс с собой холодный смешок — или почудилось? Чонгук покорно шагнул вперёд, прямо к шепчущим переговаривающимся зарослям. Они разошлись перед ним, приглашая войти. А где-то дальше, там, между чёрных коряг, мелькнул бледный огонёк — кто-то зажёг свет в ожидании гостя.