Не было бы счастья, да несчастье помогло

Чонгук шагал вперед, ступая нарочито тяжело. Ноги тонули в холодной жиже, но что удивительно — глубже, чем по щиколотку, его не затягивало. — Ну же! — Чонгук даже рассердился и топнул ногой. Болото насмешливо булькнуло в ответ, выпустив пузырь воздуха. Чонгук хотел просто исчезнуть, раствориться в этом сером мареве и своём отчаянии. Он зажмурился и стал ждать. Ждать, когда трясина затянет его по пояс, потом по грудь, а затем и вовсе сомкнётся над головой. Но ничего не происходило. Чонгук стоял по щиколотку в воде, и что-то незримое, упругое выталкивало его обратно, не давая утонуть — болото не пускало его. Оно словно шептало: «Не твой час, не твоя судьба». Отчаяние, которое ещё минуту назад было всепоглощающим, сменилось недоумением. Почему? Почему даже это гиблое место не хочет принять его? Странно, но тут вовсе не пахло гнилью и застоявшейся водой. Сквозь туман ему чудился запах древесной коры, дубового мха и брусники. Внезапно под ногами что-то шевельнулось. Чонгук вскрикнул и отпрянул, упав при этом на задницу прямо в холодную жижу. — Осторожнее, — раздался спокойный голос. — Ты же не хочешь раздавить царского советника? Чонгук вскинул голову и замер. Перед ним, опираясь на посох из коряги, стояло… существо. Высокое, стройное и, вдобавок ко всему, очень, очень красивое. И чуть зеленоватая кожа его вовсе не портила. На плечах у него лежал длинный плащ, сотканный из ряски и тины, который колыхался от каждого движения, словно живой. Ярко-зелёные глаза смотрели на Чонгука внимательно и чуть насмешливо. — Ты… ты… — Чонгук испуганно хлопал глазами. — Тэхён, — представилось существо и вежливо поклонилось. — Царь-Лягушка и государь Лесного болота. Или Болотного леса. Это уж как кому угодно. А ты, я так понимаю, новый самоубийца? Чонгук покраснел. — Я… я просто… — Не оправдывайся, — Тэхён махнул рукой и досадливо поморщился. — Каждый вторник кто-то приходит топиться. А меня как увидят, так улепётывают со всех ног. Я же как лучше хочу, спасти, помочь. Да больше не буду. Хватит, надоело уже. Он присмотрелся к Чонгуку и вдруг ухмыльнулся: — Хотя тебя я, пожалуй, приму. — В… в смысле? — В коромысле, — вздохнул Тэхён. — Иди за мной, горе луковое. И так обидно Чонгуку сделалось, пуще прежнего! Что ж за день сегодня такой?! Командуют, снасильничать пытаются, жизнь поломали, а теперь мало того, что утопиться не дают, так и опять распоряжаются! Он шмыгнул носом, стараясь не расплакаться снова. Тэхён обернулся, зыркнул исподлобья, да тут же поспешно вернулся к Чонгуку — уж больно жалко мальчишку стало, как посмотрел в эти глазищи-плошки, того и гляди, водопадом прольются. Мальчишка он, мальчишка как есть! Супротив Тэхёна-то, который век над болотом да лесом царствует, совсем дитя горькое. — Ну что ты, мил человек, не утопнешь сегодня. Болотная водица просто так к себе не пускает, чувствует, когда душа ещё не готова. А твоя, вижу, полна горя, да не сломлена до конца, — Тэхён наклонил голову, и до того взгляд его был добрым, что у Чонгука сердце защемило. — Поведай, за какой надобностью в царство моё пришёл? Заплутал, поди? Аль беда какая приключилась? И тут уж слёзы, выплаканные, казалось, до дна, хлынули с новой силой. Чонгук не сдерживался, плакал навзрыд, рассказывая Тэхёну обо всём: о принце Юнсоле, о несправедливом обвинении, об изгнании. Царь-Лягушка слушал его молча, лишь изредка кивая головой, а когда Чонгук, обессиленный, замолк, погладил его по плечу. — Кличут-то тебя как, брусничка? — спросил ласково. — Чонгук, — всхлипнул тот. — Отчего брусничкой назвал? — А то как, — усмехнулся Тэхён. — Сезон нынче на эту ягоду, да и щёки твои — брусника и есть. И уста, — еле слышно пробормотал себе под нос, и уже громко добавил: — Болото ошибок не прощает, но гостя своего всегда примет. Я могу дать тебе приют. Наше место, оно для тех, кто ищет покой, жить без суеты хочет и по сердцу. Здесь свои правила, свои законы, и нет места людской жестокости и лжи. Хочешь пойти со мной? Чонгук поднял на него покрасневшие от слёз глаза. Вот он, Царь-Лягушка, чудище лесное и болотное, а голос и взгляд — добрые, ласковые. — Хочу, — прошептал Чонгук, вкладывая свои холодные дрожащие пальцы в ладонь Тэхёна. Как по волшебству, между кочек появилась едва приметная тропинка, и туман рассеялся, и солнце заиграло в кронах старых деревьев. В этом странном, диком месте была особенная красота — и Чонгук против воли залюбовался. Примечал всё: и мягкие подушки малахитового мха, и не таящий красных ягод брусничник, красавицу-ольху в ожерелье маленьких шишечек; и всё его сердцу было мило. — Вот мы и пришли, — Тэхён дёрнул за рукав глазеющего по сторонам Чонгука и указал на… лягушачьи лапы. Здоровущие, крепкие и зелёные. Ну конечно, а какими им полагается быть? — Избушка, повернись-ка к нам передом, будь любезна, — попросил Тэхён. Перепончатые лапы бодро шлёпнули пару раз по влажной земле, подогнулись и сложились, осторожно устроив небольшой домик возле молодого березняка. — Здесь мой дом, — Тэхён открыл дверь и остановился у порога. — А теперь, если ты не против, и твой тоже. Чонгук шагнул внутрь с замиранием сердца и огляделся. Никаких тебе чудовищ и болотных тварей – лишь чисто прибранная комната с каменной печью, широкими лавками, покрытыми мягкими зелёными покрывалами, и столом, заставленным простой, но выглядящей аппетитно едой. Тепло и уютно, что ещё надобно? — Раздевайся, — велел Тэхён, указывая на скамью у печи. — Тебе нужно согреться и помыться. А потом поешь. Проголодался небось, брусничка? Тэхён исчез за плетёной травяной занавеской, а Чонгук, не привыкший к такой заботе и новому прозвищу, смутился, но послушно снял промокший плащ и одежду. — Водица у меня особая, болотная, — послышался голос Тэхёна. — Смоет всю усталость и горе, что ты принёс с собой. Вода в деревянной кадушке, которую Тэхён приготовил для Чонгука, была тёплой и пахла свежестью лесных трав. Чонгук тёр кожу душистым мхом и чувствовал, как отчаяние и боль смываются вместе с грязью и потом. Чонгук вышел к столу, завёрнутый в серое светло-коричневое льняное полотно, как раз к ужину: густой суп из лесных грибов, запечённый сусак и свежие лепёшки. Тэхён сидел напротив, и теперь Чонгук мог лучше рассмотреть его лицо — высокие скулы, пухлые губы и удивительные, глубокие глаза. — Ешь, — улыбнулся Тэхён, протягивая Чонгуку деревянную ложку. — Потом поговорим. Чонгук ел, не стесняясь, и каждый кусочек казался вкуснее самого изысканного королевского блюда, а силы постепенно возвращались. Насытившись, он взглянул на Тэхёна. — Тэхён… — начал Чонгук, и щёки его залились нежным брусничным румянцем. — Почему ты мне помог? Я ведь совсем чужой. Тэхён улыбнулся, и его улыбка была такой же мягкой, как его голос. — У нас тут чужих нет, Чонгук. Есть только те, кто ищет свой путь, и те, кто может помочь его найти. Болото не любит зла и не терпит пустоты. А твоя душа… она не пуста, она полна добра, хоть и запятнана чужой недобростью. Он замолчал на мгновение, а потом продолжил: — Никто не будет тебя судить, никто не будет тебе лгать. Мы здесь другие. — А ты в самом деле царь? — спросил Чонгук, не в силах сдержать любопытство. — Да, Царь-Лягушка, — спокойно и с достоинством ответил тот. — Хранитель лесов, болот и тех, кто живёт здесь в согласии с собой и с другими. За окном шелестел камыш, ухал филин, что-то неведомое шуршало, стрекотало и попискивало, и эти звуки, которые раньше показались бы Чонгуку страшными, теперь звучали как колыбельная. Он лежал на широкой кровати, укрывшись тёплым одеялом, и смотрел на огонь в печи. Потом закрыл глаза, чувствуя себя защищённым и впервые за долгое время по-настоящему спокойным. Сквозь дремоту ему чудилось, как рука Тэхёна поправляет одеяло на его плече. Чонгук улыбнулся перед тем, как соскользнуть в сон окончательно, и тихонько засопел. И уже не почувствовал, как осторожно погладил его непокорные кудри болотный царь, и не услышал ласкового: — Умаялся, брусничка…