Гора потерянных душ

Смотреть на плачущего Готье всегда неподдельно странно. Лоу мог хоть каждому встречному орать, что этот ангел для него лишь развлечение или способ добраться до Гедеона для своих коварных планов, но стоит им остаться вдвоëм, как резко меняется абсолютно всë в мышлении. Хочется прикасаться, обнимать. Сам по себе демон тактильный, что ужас — это тайна захороненная под тринадцатью замками, — а рядом с Хитклифом вообще башню сносит, и держите его семеро, если не больше. — Готи, тебе стоит легче воспринимать брата и его жизнь, в конце концов, ты не будешь жить с ним вечно, — качает головой Скэриэл, наблюдая за метаниями ангела по его комнате. — Но пока я живу в одном доме с ним, и он продолжит учиться в академии, как только вернëтся. Я не могу передать тебе всë, что в моих мыслях творится, ибо это не описать словами, — вздыхает Хитклиф, присаживаясь на свою кровать и прикрывая глаза. После их громкого разговора во дворах академии прошло всего ничего, часов пять, если не меньше, но уже чувствуется спокойствие, которого не ощущал Лоу, пока они были в небольшой ссоре с этим парнишкой. — Я и не пойму тебя полностью. Ты правду говорил тогда, но тебе правда стоило бы воспринимать все чуточку иначе. — Скэриэл приближается, присаживаясь на корточки прямиком напротив Готье, сидящего на кровати. — Ты до конца жизни будешь мне припоминать мои слова, да? — В голосе звучат нотки самобичевания, если не он будет ему это припоминать, то собственная голова справится на ура. — Я не обижен, Готи, если ты мог об этом подумать, — качает головой Лоу. — Мне было немного неприятно, но я знаю, что ты всëго-то был на эмоциях. — Мне нужно думать, прежде чем говорить, — вздыхает Хитклиф и отворачивается, переводя взор куда угодно, но не на Скэриэла. Демону такой «протест» не нравится, он поднимается с корточек и всë-таки забирается на кровать, усаживаясь в позу лотоса за спиной Готье. Руки откусить бы, да уже не получится: Лоу обвивает талию ангела и притягивает поближе. Сам Хитклиф протестует, бормоча, что сейчас его скинет к чертям, если лапища холодные не уберёт. — Совсем совести нет? Ужасно холодно, а он ещё больше заморозить пытается, — стараясь строить из себя ещë более недовольного человека, бурчит Готье, а на лице улыбка расцветает. — Да ну? А я вот решил, что можно погреть руки, чтобы было теплее. А моя грелка не просто против, она ещё и говорящая, какой кошмар, — смеëтся Лоу, а сам притягивает ближе, где можно — нужно — задаваться вопросом: «Куда ещë ближе-то?». — Я скучал, Готи. Это сказано тихо куда-то в макушку, опаляя тёплым дыханием волосы паренька, но, наверное, Скэриэл и не хотел бы, чтобы Готье услышал его слова. Он правда соскучился, ему нравится прибегать в эту комнату через окно, сидеть тут до утра, а потом рано улетать. Нужно же и проводником показательным быть, практику не просто так же выдают, верно? Ха-ха. Но это то одно, а другое дело — резкое изменение в характере и словах его Готи. Ангел действительно изменился, и непонятно в какую сторону, у кого понабрался или кто ему помог прийти к этим мыслям, — неизвестно, но узнать ужасно хочется, ведь как бы там ни было, но настолько сильно они ещё не ссорились. Так долго Хиктлиф дистанцию ещё не держал. — Скэр… ты уверен, что мы ведём себя как друзья? Просто с кем бы я ни дружил, у нас такого не бывало, — шепчет то ли смущенный, то ли побоявшийся своих же слов ангел. — Ох, Готи, Готи, — вздыхает Лоу, поудобнее усаживаясь. — Ты мне нравишься, разве я тебе этого не говорил? Я не могу представить тебя просто другом, — Скэриэл замолкает, чуть склоняя голову. — Я не собираюсь тебя принуждать делать что-то сейчас или потом, но благодарен тебе только за то, что ты не отвернулся от меня и разрешаешь сейчас сидеть с тобой вот так. Не просто как друзья, но и не как парочка. Сердце Хитклифа удар пропускает, да и не один. Он знал, конечно, обо всëм знал, хоть и не догадывался первые года их дружбы о таком, но ему потом как снег на голову выслали признание. Готье было страшно? Да, очень. Они разные, им нельзя, ибо это опасно, если кто-то узнает о таких взаимоотношениях между демоном и ангелом, то голову с плеч. А что тогда скажут, если они будут в отношениях? Совсем прикончат в тяжёлых муках, давая умереть на глазах других? Готье этого не переживёт, он просто не может. — Ты же понимаешь, что твои чувства не просто запретны, они опасны, и это может караться смертью, — тихо продолжает ангел, будто бы прямо сейчас их подслушивают, и вот-вот начнëтся что-то ужасно непоправимое. — Не всегда любовь позволительна, не всегда поверят в слова такого, как я, – демона. Наша раса разве может предотвратить что-то? — Скэриэл, — Хитклиф закусывает губу, ему снова хочется расплакаться. — Ты сейчас говоришь так, а потом если кто-то узнает, тебе могут голову с плеч отрубить, а меня… просто назовут пошарпанным и выгонят в горы. Ангел выпутывается с тёплых объятий, чувствуя неприятную прохладу, но сейчас не об этом думать надо. Как они могли пропустить столько важнейших разговоров, одному богу известно, да и этот не всегда понимает, что и как устроено. — Я боюсь не за себя, жить в горах не так уж и страшно, если на то прошло… Я боюсь за тебя, ты можешь попрощаться с жизнью из-за этого неправильного чувства, разве оно того стоит? — Стоит, Готи. Я прекрасно понимаю все последствия и не собираюсь отказываться от своих слов только из-за нашей системы. Разве буду я демоном, если буду идти по правилам и просто так склонять голову просто от того, что мой любимый человек — парень, и он ангел? Конечно нет, это даже звучит ужасно, я никогда не пойму, как можно отказаться от себя и своих чувств только из-за такого. Скэриэл говорит с уверенностью в голосе, смотрит в светлые глаза напротив и уверен, в своих чувствах, правильности того, что между ними происходит. В абсолютно каждом слове настолько сильно, что даже Хиктлиф на минуту задумывается о своих чувствах и словах. Ангел знает, что он чувствует к Скэриэлу влюблëнность, радуется каждому появлению и ужасно тоскует, когда тот пропадает невесть где. Ревнует? Да, именно так. Если слышит где-то шуточки про Лоу и его «новую пассию», хочется ли в такие моменты истерику закатить? Естественно, что за вопрос? — Ты так сильно уверен… Но я не хочу стать ошибкой всей твоей жизни и тем более причиной твоей смерти, — шепчет Готье, смотря в глаза напротив, такие противоположные ему, но любимые и родные. — Мои чувства — это мои проблемы, я не откажусь от них, даже если меня приговорят к казни. — Не говори так! Пожалуйста… — Нечто, сравнимое с мольбой, пробирается под кожу, одной интонацией вызывая мурашки. Готье не хочет даже представлять возможную жизнь, где Скэриэл мёртв. От этого он всем телом вздрагивает: не может же быть такое, что всё-таки случится непоправимое. — Готи, посмотри на меня. — Лоу протягивает уже тёплые ладони и охватывает ими лицо Хитклифа, присаживаясь поближе, он начинает гладить большим пальцем левую щеку. — Ты не должен думать об этом, ведь не только мы с тобой так существуем, а у других всë хорошо и даже лучше. Да, ты сын одного из важнейших лиц, но какова проблема, если в конечном итоге тебе тоже придётся покидать родительский дом? — Кому интересно жить во лжи перед другими, скрываться и быть отвергнутым обществом в случае чего? Ты тоже будешь рисковать своим положением там, у себя дома, разве тебе оно нужно? — В глазах раскрывается страх, подобно цветущей чëрной мальве, лепестки которой тяжелеют от капель дождя. Готье путается сильнее, он не знает, за кого он переживает в этой жизни больше: за себя, может, за брата? Скэриэла?.. Непонятно. — Мы сможем обсудить это после, нельзя продумать наперëд сразу всю жизнь, так не правильно. — Лоу качает головой, будто журит маленького ребёнка. — Мы даже не до конца взрослые, а ты уже о каких-то должностях и проблемах старпëров. — Говоришь так, будто сам не выглядишь как взрослый и образованный человек, -– показушно обижается ангел. — Я просто предпочитаю жить настоящим, а не трястись о будущем, которое совершенно неизвестно нам с тобой. Понимаешь? Готье не уверен, понимает ли он Лоу до конца, принимает ли эту непозволительную любовь. Его голова словно пустеет каждый раз, вбирая в себя тревоги и беспокойства. Пусть у них с Гедеоном ужасные, по его нескромному мнению, взаимоотношения, но одобрение этого человека важно как никогда. А если он будет против? Хотя, тут даже думать нечего. Гедеон будет против, он отчитает его как малое дитя и запретит даже думать о таком, что уж про остальное размышлять. Только готов ли Готье просто послушать брата и семью? Отказавшись от этого человека, он потеряет частичку себя настоящего, они все вместе ему важны и отпускать никого не хочется. Разве нельзя просто любить, а не надеяться на чьë-то принятие? Стало запутаннее и ужаснее, со смертью матери наступил вечный завядший сад из потускневших цветков, склонивших свои головы. — Понимаю, — шепчет Готье полуправду, от которой вся сущность дрожит, не принимая его же мысли. Всë ещё нет уверенности в своих словах, или она есть, но ангел предпочитает упустить еë? Но это на потом, чуть позже, не сейчас. — Готи, можно я тебя поцелую? Я не принуждаю, просто… — со стороны Скэриэла это звучит неожиданно, хотя, чего там такого, если он открыто говорил только что о чувствах. Ожидаемо, просто кто-то предпочитает закрывать глаза на всё, а не задумываться о последствиях. — Наверное… да? Я не против, — ангел смущается, отворачивая голову насколько это возможно. Но руки Лоу слабо держат лицо Хитклифа, он мягок; сердце колотится, подобно птице, пытающейся выбраться из клетки, прокусить или сломать прутья. Скэриэл поворачивает голову Готье назад, смотрит так, будто ему только что позволили взять самое сокровенное, что у него могло быть. Разве такому Скэру можно отказать? Разве он против? Нет, абсолютно нет. Поцелуй неумелый со стороны Готье, конечно, но Лоу действительно опытен. От незнания, куда девать руки, ангел обвивает шею демона, притягивая ближе. — Решил последние кусочки разума забрать? — смеётся Скэриэл, целуя снова. Ассоциация с клюющей зерно птичкой внезапно всплывает в голове ангела, отчего он хихикает в поцелуй. — Он у тебя есть? И тут им хорошо, поверьте на слово. *** Оливер громко хохочет, чуть ли со своего места не сваливаясь в припадке истерики. Только подумать, испытание похоти и без него провести хотели! Ироды, не меньше. — И ты хотел мне сказать, что прямо тут и сейчас мы можем наблюдать за их тайными желаниями? При всëм уважении к Готье, но это правда будет весело, — вытирая слёзы проговаривает Брум. — Более чем, только ты им должен помочь пройти это испытание, а не наоборот, подталкивать, — хмыкает Скэриэл, наблюдая за недовольной моськой Оливера. — Издеваться удумал? Так будет совсем скучно, да и почему я в таком случае? Никого другого, что ли, не было, — закатывает глаза парень, отворачиваясь и рассматривая потерянного и ангела, которые увлечëнно о чëм-то спорят. — Между ними точно ничего нет? — А что? Гей-радар уже пищит во всю, сходя с ума и тебе сводя за компанию? Тебя тëмненький заинтересовал? — Лоу закуривает сигарету, уворачиваясь от крыла, которое вот-вот норовило стукнуть. — А твой барахлит или нашёл себе кого-то, что уже не увидишь ничего вокруг? — цыкает Оливер, хотя в последующие минуты будто что-то щëлкает в его голове размером с разбитый орех, и он оборачивается. — Не ты ли с Готье во дворе академии зажимался? Скэриэл и бровью не ведëт, только скептически осматривает собеседника и дым выпускает. Пароход херов. — Ай-яй-яй-яй, и вот зачем мы нос в чужие дела суëм, а? — Та по вам видно, можешь не отвечать, — машет рукой Брум и отворачивается, переводя внимание на Хитклифа-старшего. — Так что… есть там что-то или нет? — Мне откуда знать? — отвечают ему сзади. — Да и тебе зачем? — Для чистоты эксперимента, мой милый чёрный друг! «Чёрный друг»? Нет, Скэриэл, конечно, знает о любви Оливера к прозвищам и шуткам, но это край. Видно, демонюга слишком много борзянки съела перед встречей с ним. Поговорят они ещё с этим белым мальчиком после серьёзных взрослых дел. — Всем добрый день. — Брум появляется из ниоткуда, практически, но испытуемые и глазом не моргают, страдальчески оборачиваясь к нему. — Вы примерно понимаете, что тут и как происходит? — В зеркалах, которые окружат каждого из нас, будут показываться самые тайные желания, и нам надо вовремя вразумить себя, –- Гедеон выдаёт как на духу, будто бы не он сейчас туда пойдёт, а Оливера закинет и заставит кончить, как пубертатника, от одного только вида сокровенных фантазий. Страшный молодой человек. Лучше поменьше с ним общаться или вообще голову в его дела не совать. Другие испытуемые выглядят хоть чуть-чуть побито, а эти ребята и раны обработали, и выспались, что ли. С луны упали, не меньше. — Начнём? — заговорчески улыбается Оливер. — Быстрее закончим, не тяни кота за длинные нежные усы, — бурчит Люмьер, ловя на себе взгляд Гедеона. Как лихо сказал! Оливеру дважды повторять не надо, он мальчик смекалистый и вообще с радостью повеселится, лишь бы только кто-то согласился (иногда и согласие ему не шибко-то и нужно, будем честны) В испытании похоти, скорее всего, можно подразумевать не самые лучшие картины, которые бывают. Но нет, всë достаточно приятно, нежели можно подумать впервые. Ведь «похоть» бывает для всех разной, как ориентация, предпочтения и многое другое. Гедеона редко в этой жизни интересует половая связь, не только из-за ангельской сущности или его проблем со зрением из-за этого. Он просто считает, что духовная близость куда лучше и приятнее, нежели другие виды, да и не влюблялся этот оболтус ещё, чтобы в целом говорить слишком громко на такого рода темы. Просто он для себя сразу понял — не для его царской головы эти ваши соблазны. После пройденной половины испытаний зрение достигает уровня слепого котёнка — это не так уж плохо, уже получше, чтобы увидеть всë перед собой. Для этого надо просто прищуриваться. Вот-вот и совсем хорошо видеть станет, глазам своим не поверите! Он, кстати, тоже. — Я должен вам помогать, дорогие мои, поэтому могу сказать, что вы молодцы и справитесь! — доносится голос Брума, который уже смотался подальше, может, совесть заиграла и видеть не хочет сокровенностей, а может, просто права не имеет по правилам, если помогает. — И в этом заключается вся твоя помощь? — Люмьер, которого отделили от Гедеона, снова, наверное, не в настроении, ибо терпеть не мог, когда на его чувствах и внутренних желаниях играют. А тут и против ничего не сказать, жизнь дорога. — Смотри, я буду блокировать некоторые посылы в ваш мозг, чтобы не подействовали на вас, и вы лучше перенесли это всë. Так будет краше? — Просто восхитительно, — язвит недовольный Уолдин. Слагают легенды, что он будет таким до конца сей вакханалии. Гедеону неприятно находиться в этом месте, даже Арена крови не казалась такой ужасной в сравнении с этим… Он даже не может придумать параллели испытанию похоти, это самая обычная ерундистика, у которой смысла меньше, чем в сломанном спичечном коробке, и вдруг в мыслях всплывает голубой цветок, которому скучающий ботаник дал название — Клитория. Кому не понравилось это, изменили на своих территориях еë имя: она стала и мотыльковой горошиной, и голубиными крыльями, есть даже срамный цветок. А у Гедеона нет своего варианта для испытания, кроме ерундистики. Им с цветком побоку на это в равной степени. Вокруг зеркала. Сейчас будет видеть, скорее всего, то, что на самом деле вообще никогда не бывало в его фантазиях. Ну, как казалось Хитклифу, у него вообще никакого интереса к людям не бывает, и какая вообще может быть заинтересованность, если ему плевать. Упëртый баран, ничего не поделать, но только Уолдина затыкать начал всë меньше и меньше, у них с братом слепота семейная. Как только потихоньку проявляются силуэты, то хочется разнести в щепки тут абсолютно всë, закричать, что вообще бесовщина, и придумали невесть что. Но его тайным желаниям является Люмьер, эта потерянная душа, к которой чувствовать вообще ничего нельзя, не то, чтобы думать о нëм вообще. Но сейчас перед его глазами показывают Люмьера, этого человека который, мать моя родная, целует Гедеона! Да у Хитклифа сейчас, как звëзды, глаза на лоб полезут, если он их быстрее не выколет тем, что первым попадëтся под руку. — Блять, это же враньё чистой воды. — Гедеон делает вид, что это всë противно и его вот-вот стошнит. — Словами кидаешься, но мы то это не с сосны бубновой взяли. — Вдруг, откуда ни возьмись, вылезает Скэриэл, видит он что-то или нет — загадка зеркального производства. — Тебе бы рот закрыть, — шипит Гедеон. — Хотя… лучше зашить. — А что, проблемы с размером? Или что ты там видишь? — смеëтся Лоу: явно настроение хорошее. — Уж точно не у меня проблемы с размером, захлопнись, — хмыкает Гедеон, переводя своë внимание на попытки пережить это испытание. Где-то там хихикает Люмьер. Интересно, а что видит он? Может, потом они поднимут эту тему, но это не точно. Самое удивительное — то, что Хитклиф не видит ужасающих моментов, которые и правда могли бы вызывать у него рвотный рефлекс, а не возбуждение. Были только поцелуи, которые кажутся слишком нежными, и сахарные прикосновения, они не способны на такую милость. Ни в характере, ни во взаимоотношениях между ними этого никогда не будет. Да и ангел уверен, что думать об этом нельзя, это просто неправильно по мере своего существования. И проблема даже не в том, что это два парня, а то, что Люмьер потерянный? Может быть, это одна из главных интересующих причин, хотя у него будет возможность это исправить и стать ангелом или демоном. Тут проблемы нет. Гедеон давно прекрасно понял, что пока не родится ребёнок от союза ангела и демона, то плевать все хотели на взаимоотношения остальных. Да и в случае рождения дитя будет не плевать только высшим, хотя Уильям, отец его, является одним из них, и тут стоит аккуратнее вести себя. — Мальчики, у вас как я посмотрю всë слишком сахарно, если бы Оливер не помогал, то было бы куда веселее, — снова вставляет свои пять копеек этот идиот. У Гедеона желания похихикать или чего ещë нет, он впервые в жизни рад тому, что им помогают, а не палки в колëса ставят. Разница ощущается именно в таких моментах, когда он фактически признал факт своих фантазий насчёт этого человека, но только в таком ключе: поцелуи, мягкость. Хоть она и правда слишком мило выглядит, но это значительно лучше, чем другая порнография. Хитклиф не мог и представить между ними такого. Наверное. Недолго песенка играла, недолго счастье танцевало. Скэриэл Лоу, будь ты проклят! Это уже, скорее всего, просто мысли Гедеона, который был уверен в том, что именно из-за слов демона всë пошло, мягко говоря, не по лучшему месту. Поцелуи перерастают в что-то более страстное, перед его глазами показывают сейчас Люмьера, который ублажает ангела и ему противно, хотя слюну накопившуюся сглатывает. Уолдин тут слишком раскрытый, а Гедеон много позволяет. Здравый рассудок сейчас подсказывает, что ещё пару прикосновений назад он бы уже руки переломал и выкинул того в мусорку. Вот такой исход событий был бы более правдоподобным. — М… Какие-то вы чертовски неинтересные, — Лоу явно хотел бы зевнуть. — Люмьер, чего скривился, будто лимон дали? — разочарованно говорит Лоу. — Так тут явно не то, что я бы мог себе представить. Эти зеркала искажают желания слишком сильно. Я сразу знаю, что это бред, — в голосе слышно откровенную неприязнь и даже брезгливость. О, как же Хитклиф сейчас его понимает. Хуже этого только то, как они поменялись местами в этом всëм, и теперь перед глазами всплывает картинка, где они уже… Черти, да не показывайте ему этого! Он правда себе сейчас глаза выколет и развернется на путь возвращения домой. — Ты хоть подумай головой. Не с теми пустышками играешь, — поддерживает Гедеон, плюясь ядом в сторону Лоу, хотя ума приложить не может, где демон сейчас находится. Да ему и не надо это сто лет в обед, будем честны. Сейчас в голове одно желание - уйти отсюда как можно быстрее, там ещё несколько испытаний пройти и вот! Уже свобода попугаю. *** — Это был сущий ужас. — Люмьер падает под деревом на лежак, который успешно соорудил до, и взвывает. — Оливер или слишком заболтался, или ещё чего, но я совершенно не пойму, почему от этого испытания у меня было только отвращение. — Гедеон, как показательный приличный мальчик, присаживается на свой лежак и укладывает ногу на ногу. — Не знаю, может, у вас ангелочков это в мозгу заложено. — Уолдин тут же жалеет о сказанном, ибо получает в затылок небольшим камешком. — Эй! Больно вообще-то, но я несерьëзно сказал. Хитклиф цыкает. Как тут можно быть несерьёзным? Ему, возможно, совсем немного хотелось бы поговорить с Люмьером и даже узнать, что тот видел. А этот шутит, идиот. — Знаешь, мне тоже бывало местами противно, как только с милостей более менее адекватных перешли на… Вспоминать не хочется, — бурчит, уткнувшись лицом в подушку, потерянный, но, по всей видимости, его тоже не особо устраивает это испытание. — Ты не ангелочек же, чего противно-то? Наоборот, таким, как ты, возможно, даже и приятно было. — Гедеон смотрит на него, прям взглядом прожигает. — Издеваться удумал? — С чего бы вдруг? Говорю то, что думаю, разве запрещено? — И бровью не ведëт, только чего это Люмьер так взъелся-то. — Я не в праве представлять себя и человека, которого увидел там, вместе, а ещё совершенно сомневаюсь в том, что на всех действие одинаковое, — вздыхает Уолдин и, наконец-то, принимает сидящего положение, но голову в сторону отворачивает. — Скорее всего, — Хитклиф закусывает губу в размышлениях над ответом. — У меня было отвращение. — Из-за того, что ты — ангел? — Ты сейчас выглядишь максимально тупо и говоришь стереотипно по отношению к ангельской крови. — Гедеон смотрит так, будто действительно услышал какую-то невообразимую херню. — Я просто считаю, что эмоциональная близость куда лучше физической, да и у меня такая же, как у тебя, ситуация, что я не имею права так видеть и думать о человеке, которого мне показало. — Это самое ужасное испытание из всех, хотя многие люди говорили, что одно из самых лёгких и даже приятных, — потерянный тяжело вздыхает. Снова, Какой там раз за пару минут? Ага, ведём учёт. Шестерёнки в мозгу Гедеона крутятся, не давая даже шанса на передумать, он начинает сопоставлять факты и собирает все отрывки из памяти, которые только мог себе позволить. Неожиданное осознание прошибает так, словно ток прошëл по телу, и остаëтся ждать скорой смерти. Ну, примерно так и будет, если его догадки будут верными. — Люмьер, — зовёт Хитклиф не совсем уверенно, но теперь ему требуется уточнить, чем терзать себя сомнениями. — Что? — Там, на испытании, в зеркалах ты видел нас с тобой? Они смотрят друг на друга, как олени. Ну, действительно, если всё ещё не догадались бы, то сто процентов олени. Уолдин молчит, просто ошарашенно хлопает глазами. Сто процентов не мог Гедеон ошибиться, его даже сомнения не пробирают, если такая реакция, то сразу понятно. Говорящая реакция чудесна в таких ситуациях. Решив не быть совсем скотиной, Люмьер отворачивается, но смущается ли он или стыдится — дело хозяйское и не всегда понятное. — Я вижу по твоей реакции ответ на свой вопрос. Не удручайся, я то же самое видел, теперь точно уверен. — Ангел не смотрит в этот момент на Люмьера полностью, но гора с его плеч упала и чувствовалось это через ауру, не абы как. Молчание затяжное, неприятное, готовящее к какому-то разговору, наверное. Честно, поговорить одновременно хочется и нет, Гедеон не желает услышать, что им, возможно, придётся полностью прервать общение после испытаний. Люмьер же не мечтает выслушивать, поучительная лекция о том, что это неправильно донельзя, но именно она теперь ему сто процентов обеспечена. Каждый из них глубоко заблуждается, но предпочитает об этом даже не задумываться, ведь накрутить себя куда интереснее, нежели прийти к конструктивному диалогу и решить всë на берегу океана, а не в последний момент, когда чистая вода станет тиной, а тело уже утянет почти к самому дну. — И… Что теперь ты можешь сказать? — первым решается на разговор Люмьер, который до этого молчал и собирался по кусочкам с самого начала. — Знаешь, я даже предстаить себе не мог, что когда пойду в эти горы то к кому-то что-то буду чувствовать. — Хитклиф поворачивается, некультурно как-то с пейзажем диалог вести. Никто из них не хочет говорить про произошедшее. Каждый из них по-своему привязался: у Уолдина появился кто-то близкий в этих краях за годы его проживания впервые, что одновременно радовало и ужасало. Ведь это не потерянная душа, как он, а ангел, который в любую минуту может развернуться и уйти, ибо им не по одной дорожке ступать. А Гедеон… Просто Гедеон. Ему страшно говорить о своих чувствах, переживаниях, он ненавидит открываться другим людям, ибо закрывает все свои невзгоды в кокон, который сам потихоньку и разбирает после. Ему чуждо ощущение близкого человека на таком уровне, Оскар был его другом и есть, как и Николас, но вот с Люмьером он чувствовует совершенно иные чувства, которые своими словами называть не будет. Страшно, что оставят одного с этим, просто банально страшно. — А я и представить не мог, что шутка обычного мелкого демона может обернуться достаточно приятным знакомым и даже близким другом, — смеëтся Люмьер и разбавляет эту атмосферу серьёзности. Гедеону становится легче. — Близкий друг? — Мы с тобой не знакомы годами, но я чувствую себя спокойно, ты не суешь нос мне в душу, как и я тебе. Мы делимся фактами просто потому, что считаем нужным это рассказывать, а не из-за надобности. Это вызывает комфорт и приятные ощущения, — он на минуту умолкает, давая переварить всë сказанное, и продолжает спустя небольшой перерыв, собрав по своей памяти нужные слова: — Я считаю, что если тебе эмоционально спокойно с человеком, то его можно назвать… близким. По крайней мере, он будет тебе ближе, чем остальное окружение. — Эмоциональная близость в этом и заключается в моëм понимании, поэтому нам на испытаниях стало противно от тех кадров, — ангел задумывается о продолжении своих слов. — Шутки Лоу и его приколы со связыванием через так называемые ниточки тоже может давать своё, под воздействием этого между нами спустя какое-то время может возникнуть сильная эмоциональная связь. — Думаешь, что это всего лишь временный эффект из-за выходок Скэриэла? — в голосе слышатся нотки отчаяния. — Считаю, что выходка того идиота стала точкой отправления к тому, что мы с тобой сейчас имеем, — поправляет его мысли Хитклиф. Они замолкают. Никто не может подобрать слов, ибо не решаются сказать то, что находится где-то там внутри. Уолдин разминает шею, смотрит на Гедеона и открывает рот, будто сказать что-то хочет, но быстро закрывает, ничего не произнеся. А потом ещё раз, но уже говорит: — Скоро всë закончится. Ты считаешь, мы сможем продолжить общаться? — Люмьер боится услышать отрицательный ответ, смотрит с надеждой: вот-вот решится его дальнейшая жизнь. Да, он сможет отпустить в случае чего, он привязался не так сильно, хотя это ощутимо. Только будет больно. Кому приятно отпускать что-то, что уже пригрел в своём сердце? Верно, никому. Но ответ Гедеона поражает, внутри становится так легко, как никогда в этом мире ему ещё не бывало. — Сможем. Тебе после испытаний будет открыта дорога в академию, и если хоть один поддерживающий тебя ангел объявится, то сможешь даже учиться со мной, если захочешь, — он готов рассмеяться прямо здесь, Хитклиф и подумать не мог, что, хвала небесам, всë обернётся так чертовски хорошо. И спрашивать самому не пришлось, какое счастье! — Я слышал о таком, но буду честен, не надеялся даже, что ты не пошлёшь меня, ведь я — часть шутки ненавистного тебе демона, — Уолдин смеётся, ему не впервые за разговор становится в разы легче. — Скэриэл не то чтобы ненавистен мне, просто он лезет к моему младшему брату, и меня это раздражает. Это всë может плохо обернуться, если этот идиот творит с людьми такое, — объясняет Гедеон. — Не думаю, что твой брат слишком мал для того, чтобы самому учиться жизни и наступать на грабли. Ты можешь помогать, беситься, но ему тоже нужно расти. Хитклиф цыкает, но возражений не высказывает, с одной стороны Люмьер более чем прав, всë-таки Готье уже не слишком маленький ребёнок, за которым нужно носиться. Только вот Гедеон то что, а ничего! Он после смерти мамы, да и до… совсем перестал общаться нормально с братом, ангел всë ещё уделяет время и любовь маленькой сестре, питает тёплые чувства к брату, боится за него, оберегает. Но близко не подпускает. Разговоры только по делу, с его стороны по отношению к брату — только нравоучения, никакой любви и заботы. Да, сам для себя он понимает, что не будет ненавидеть брата, Гедеон любит его и везде будет за ним бегать, если это потребуется. Но показывать самому Готье все свои чувства не может, а то и не хочет. И разве после этого не поведëтся его младший брат на такого ужасно заботливого Скэриэла? Поведëтся! Мозги запудрил, проявил любовь в другом ключе и уже всё, можно верить до конца своих дней, противоречить семье и защищать этого идиота. Какой же сюр, но он тоже виноват, надо было не отдаляться от брата по собственной воле, за язык не тянули и с топором у шеи не сидели. Гедеон сам себе накинул поводок и оттягивал себя от Готье подальше, словно Хитклиф внезапно стал агрессивным и неконтролируемым. — Я всë время свято уверен был, что не пойду сюда и буду умирать там, дома. — Гедеон отводит взгляд, но продолжает: — Я старался его открестить от себя ради безопасности, он тяжело пережил гибель мамы, мою смерть было бы не легче. Наверно… А так я вдали от него, не так уж важен. — Ты никогда не в праве решать, что легче, а что нет. Одинаковая степень боли в любом случае. Так он запомнит, как брат отвергает его, а если нет — у него останутся тёплые чувства, воспоминания. Разве не важно оставить капельку счастья, даже если решил никуда не идти? Хитклиф закрывает рот сразу, как только появляется желание что-то сказать против. Но понимает, что смысла разговор продолжать не видит, пока не хочет он раскрывать свою душу настолько. Они уже поняли, что после окончания всего этого могут рассчитывать на продолжение общения, что Гедеон поможет Люмьеру с поступлением и выбором, вдруг что. Но пока желания рыскать в душе своей и открывать её с такой стороны нет. Сейчас это опасно, вдруг на последующих испытаниях это будут использовать против них? Нет, так рисковать нельзя. Уолдин понимает по выражению лица Гедеона всë, не продолжает этот разговор и молча уходит пройтись, как делает это, когда нужно переварить свои чувства и эмоции. Они дают друг другу возможность помолчать и просто подумать без лишних глаз над душой. Гедеон же, времени зря не теряя, достаëт из своей сумки лист бумаги и перо с чернилами. Теперь зрение более чем позволяет писать в одиночестве, и он пытается что-то соображать. На бумаге появляются линии, переплывающие в буквы, слова, а после и предложения: Готье, мой чудный брат. За все те годы, что ты помнишь более сознательно, я очень мало фигурирую как любящий и заботливый брат. Не знаю, списывал ли ты это на помутнение взглядов из-за непринятия, или же на гибель нашей мамы, но я хочу сказать тебе… Ты очень ценен, ты — частичка моей души, которую я всегда буду оберегать, стараться дать самое лучшее, подсказать тебе что-то и помочь в начинаниях. Ты важен для меня, как и Габриэла. Я никогда не испытывал к тебе ненависти, отвращения или чего-то ещё, о чëм ты мог думать. Я боялся, что если останусь дома и умру из-за пелены, либо же решусь, как это и случилось, и пойду на испытания, то умру здесь. Я хотел максимально отдалиться от тебя, чтобы ты перенёс мою смерть легче. Я готов на всё, принял бы даже твою ненависть, если тебе стало бы легче, куда спокойнее. Ты всегда можешь прийти ко мне, я больше не хочу тебя отвергать и обязательно вернусь во что бы это мне ни стало. Ты всегда важен, я всегда буду рядом и не брошу тебя, даже если теперь уже ты будешь отвергать меня из-за ошибок, которые я совершил ранее. Я приму всë, но обещаю, что обязательно вернусь, и мы поговорим, если ты не будешь против. Я люблю тебя, Готье. Твой брат, Гедеон Хитклиф. Вдохновение, посетившее его, растворяется так быстро, что последняя точка на листе становится расплывчатой и даже напоминает запятую, словно ангел хочет что-то добавить, но его красноречие иссякло вместе со свободным местом. Честно, Гедеон и сам хочет разрыдаться на месте. Он переписал это письмо несколько раз, выкидывая неугодные экземпляры. В каждом последняя точка походила на запятую. Но он мог только надеяться, что на испытание зависти придëт кто-то из знакомых Готье, и у него всë-таки получится передать этот самый адекватный, по мнению Хитклифа, вариант письма. Люмьер переключает в голове ангела что-то, а пойдёт ли это на пользу одному богу известно, но пока что всë идёт куда лучше, чем могло быть. С появлением Уолдина в жизни и мышлении Гедеона вообще много что изменилось, но так и не понятно, в хорошую ли сторону.