Где больше не летают ласточки

Повествование от лица Джеймса Я давно усвоил: истину не отыскать в сияющих гостиных, где безупречно выбритые джентльмены разливают бренди в хрусталь и одаривают друг друга улыбками, будто все в мире подчиняется одной лишь вежливости. Нет. Истина живёт в другом месте — в вонючих подворотнях, в разлагающихся ранах, на самом дне стакана у тех, кто скинет и душу, и тело, если цена не покажется совсем уж мизерной. Там, где вор за пригоршню ржавых монет сдаст родного брата, где шлюха сольёт тайны клиентов ради дешёвого пойла, а оборванный нищий выложит всё, что знает, лишь бы его не добили ногами. Истина всегда валяется в дерьме — там, где тухлая вонь подворотен смешивается с перегаром, где клочья чужих жизней липнут к сапогам, словно уличная грязь. Настоящие тайны гниют в трущобах, и доберётся до них только тот, кто не побрезгует замарать руки. Среди всей этой падали — воров, мелкой швали, дешёвых шлюх, бродяг и нищих, что спустят собственного ребёнка за пинту дешёвого пива, — я чувствовал себя как рыба в воде. Их пороки делали их простыми, а значит — удобными. Так один кособокий старьевщик, вечно воняющий гнилью и перегаром, за пару купюр слил мне имена «интересных» личностей. Другой, карманник, с запёкшейся чужой кровью на руках, согласился носить весточки по закоулкам, лишь бы карман не пустовал. Такими небрежными узами я обвязывал целые города, и чем мразотнее были мои связные, тем надёжнее держалась сеть: ворюге безразлично, кому сбыть краденое, лишь бы звякало в кармане; шлюхе плевать, чьи тайны шептать между дешёвыми стонами; а оборванцу всё равно, кого продать, если за это дадут хлеба. У каждого была своя цена — и я всегда находил, чем её заплатить. И вот среди бесконечного пьяного бреда, вонючих откровений и гнилых сделок я впервые услышал о ней. Девчонка, будто бы запертая в психушке, потому что, говорят, она «видит будущее». Я сперва только расхохотался — дешёвая байка, таких тысячи шляются по этим дерьмовым улицам: всякая нищета любит придумывать себе сказки, чтобы оправдать собственное существование. Но эта история не дохла, как остальные. Она возвращалась, как стойкий запах блевотины: снова и снова, из разных глоток, в разных притонах. Один ворюга, с которым мы делили барыш с продажи украденных лекарств, пробухтел о ней, назвал её «чудно́й девкой» — мол, сунула нос куда не надо, и родной папаша прикрыл её, как лишний мусор, чтобы не мешала. Другой — синюшный пьяница, еле стоящий на ногах, — прохрипел о ней так, будто сам видел: говорил, что якобы прибилась к стайке психов, чтобы с неё не ржали как с цирковой уродки, предсказывающей всячину напотеху, а некий доктор милости ради выхаживает девку. И чем больше я слушал эти грязные сплетни, тем сильнее понимал — в них есть какая-то гнилая жилка правды. Потому что слухи, которые не дохнут, всегда растут на чём-то реальном. А эта история плодилась, как крысы в тёмных подвалах, куда ни плюнь, кто-то да вспомнит о «шизанутой». Картина постепенно складывалась, и с каждой новой историей у меня только сильнее чесались руки. Тут было что-то куда жирнее обычного сумасшествия. Чем дольше я внимал этим прокуренным глоткам, тем яснее становилось главное: девчонка не простая. Впрочем, я не спешил. Игру нельзя выигрывать наскоком — она требует времени и терпения. Я подкидывал наводчикам монеты, подкармливал слухи, вытягивал каждую грязную крошку информации. Моя сеть ширилась, обрастала узлами, и чем глубже я в неё лез, тем яснее было: эта девка рано или поздно окажется в моих руках. Когда я впервые уловил её запах, он не ударил в нос резко, как свежая кровь на охоте, не окатил внезапной волной, а постепенно заполонил сознание, как если бы весь мир вдруг сошёлся в одной точке, в одном аромате. Это было нечто большее, неизмеримо выше обычного голода. Я слышал и приторную цветочную сладость, терпкую горечь, и солоноватую ноту, от которой горло сводило судорогой. Я втянул воздух ещё раз, и в то мгновение мне показалось, что мир разорвался надвое. Её кровь пела. Каждая нота этой песни вонзалась прямо в меня, заставляя мышцы дрожать. Это было хуже любого наркотика, что я когда-либо видел у людей. Их дурман пах потом и отчаянием, вёл в забытьё, а её запах, напротив, — воскрешал, наполнял силой. Я не просто хотел её крови — я жаждал её, как жаждут первого вдоха после долгого удушья. Я стоял в тени, и впервые за долгие годы мне пришлось усилием воли отрывать себя от места. Всё внутри рвалось к ней: зверь, спрятанный под оболочкой хищника, взвывал, требуя броситься вперёд и вонзиться в её горло. Но я удержался. Потому что понял — здесь нельзя ошибиться. Истина была проста: её кровь пела. Для меня. Только для меня. Я наблюдал. Скрытно, терпеливо, издалека. Вдыхал тонкие струйки её запаха дозированно, едва касавшиеся носа, словно издевательски дразня, и уходил прочь, прежде чем потеряю контроль. Я выстраивал план. Пусть живёт, пусть растёт это безумие внутри меня, пусть её присутствие станет для меня не просто искушением, а высшей целью. Я хотел дотянуться до предела, до самого края, прежде чем позволю себе сорваться. И в этом было что-то изощрённо прекрасное: я сам превратился в узника её запаха, добровольно приковал себя к цепи, но каждая секунда этого сладкого мучения казалась наградой. Но, как это часто бывает, планы редко сбываются так, как задумано. Насколько мне удалось выяснить, на территории прятался другой вампир — самодовольный старик, искренне считающий, что он «охраняет» это безумное создание. Чушь собачья. Вампирами управляют инстинкты, а не добродетель, и вполне возможно, что этот старикашка давно сошёл с ума. Кто знает, какие мерзкие фантазии роятся в его старческой башке? Проверить это мне не довелось — всему виной банальный случай. Я, как обычно, караулил её издалека. Девчонка лежала смирно, отрубилась после своих долбаных процедур для шизиков. И тут мой взгляд зацепился за этого слизняка, что ошивался у её палаты. Вонючий кусок дерьма, насквозь пропитанный дешёвым перегаром, пялился на неё так, будто уже лапал в мыслях. В его глазах уже расползалась эта липкая похоть, грязная, как блевотина на мостовой. Я видел, как он чешется залезть к ней под юбку, или что у неё там было, прикоснуться своими грязными лапами. Мразь даже не понимала, что я уже дышу ему в спину. Меня словно сорвало с цепи: я метнулся вперёд, ослеплённый яростью, с одной-единственной мыслью — разодрать его на куски, перемолоть всё это дерьмо в липкую, хлюпающую массу. Его кровь оказалась мерзкой на вкус — горькой, кислой, с примесью дешёвого бухла и тухлятины, но я хлестал её жадно, не разбирая, пока жажда не заполнила моё тело, разрывая мозг на куски. Когда я, наконец, оторвался и отшвырнул его тушу на холодный пол, резко осознал — я не один. В конце коридора стоял он. Другой вампир. Смотрел прямо на меня, видел, как я теряю контроль, как тону в её запахе, как жажда рвёт меня на клочья и делает чистым зверем. Я рванулся к девчонке, бешено, без раздумий, с каждой секундой ощущая, как жажда и адреналин сливаются в единое. Знал, что не могу позволить другому вампиру приблизиться к ней первым, не сейчас. Не тогда, когда её аромат рвёт меня на части, и каждая клетка моего существа кричит о желании прикоснуться. Каждый шаг давался с усилием, каждое движение требовало концентрации, но в голове была только одна мысль — приблизиться к ней, дотронуться, ощутить её близость, пока старый ублюдок не понял, что я вырвался из его зоны наблюдения. Я не мог позволить никому встать между мной и тем, что принадлежало мне. Этот ублюдок-вампир, тот самый, что охранял её, вынырнул из тени, будто читал мои мысли, и вогнал иглу прямо в шею. Острая, как клык, боль прорезала кожу, будто в меня вбили ледяной гвоздь. В ту же секунду тело поехало к чёрту: силы вытекали, как гной из раны, мысли крошились, как стекло под сапогом. Кровь в жилах закипела, мозг пошёл вразнос, и вся моя воля рассыпалась, оставив только ярость и бессилье. Желание дотронуться до сладкого запаха крови, который сводил меня с ума, стало почти невыносимым. Я почувствовал, как силы покидают меня, как ноги предательски подкашиваются, и сознание медленно уходит в тьму. Но прежде чем отключиться, я услышал, как с губ проклятого старика вырвалось едва слышно — «Элис…». Её имя, сладкое, как яд и как наркотик одновременно — вонзилось в мой мозг, просверлило в нём чёртово отверстие, заставляя жаждать всё сильнее, чем что-либо в этом мире, потому что теперь я понял, что это имя — моя цель, моя навязчивая идея, мой наркотик, и всё остальное — ничто, если не прикоснусь к Элис до того, как этот ублюдок успеет что-то предпринять. Старый хрыч прицепил меня к балкам ржавой железной цепью, надеясь, что я так и сгнию в его клетке. Ублюдок явно не понимал, с кем связался. Я сжал спину, натянул мышцы, собрал всю силу в руках и дёрнул так, что кости треснули, будто сухие сучья. Мясо рвалось, боль лезла в глаза, но цепи треснули. Я с шипением сдёрнул их и отшвырнул к чёрту. С ногами пришлось повозиться дольше: железо гнулось со скрежетом, кожа лопалась на руках, и кровь текла, словно смазка для этого поганого механизма. Но я выбрался. Когда всё было кончено, я стоял свободный, весь в крови и грязи, и знал одно: пора насытиться и составить новый план мести. Этот старый урод ещё пожалеет, что решил приковывать меня, как цепного пса. Для меня человеческая жизнь — ни разу не ценность. Люди — как мухи, назойливые, глупые, только и лезут, чтобы что-то отхватить. Прилипают, сосут энергию, лезут с просьбами и требованиями, но их довольно легко устранить. Одним больше, другим меньше — кому какое дело? Им самим насрать на себя, что уж говорить. Живут, как собаки на помойке, и жалобно воют, плевать на всё это. Сейчас мне нужна человеческая кровь. Любая баба с базара, готовая не отказать мужлану вроде меня, сойдёт. Но каждый раз, когда мысли скользят к этому, в нос бросается её запах… Элис, та шизанутая девка с ароматом, от которого мои рецепторы сходят с ума. Да, звучит убого и метафорично, но мне насрать — так оно и есть.

***

— Мисс... Брендон, перед тем как начать процедуру, позвольте дать вам короткий инструктаж. Ни в коем случае не поддавайтесь искушению — оно только утяжелит вашу душу. Как только почувствуете опасность, бегите. Далеко от людей. Учитесь управлять своими инстинктами. Будет лучше, если вы сумеете держать разум под контролем. Я постараюсь закончить свои дела здесь и найти вас. Отбросьте все сомнения, что мучили вас до этого момента — теперь они ничего не значат. Вы начинаете жизнь с чистого листа, и прошлое не должно вас тревожить. В его глазах, обычно мягких и усталых, вдруг вспыхнул лихорадочный, фанатичный блеск. Старик подался вперед, и его дыхание стало прерывистым, выдавая одержимость ученого, стоящего на пороге величайшего открытия в истории. — Это шанс на полное излечение. Понимаете ли вы, мисс Брендон, какой груз я снимаю с ваших плеч? Больше никакой слепой, низменной жажды, которая превращает разум в пепел и заставляет совершать чудовищные вещи. Вы станете первой. Свободной от этого проклятия. Мой состав изменит саму суть перерождения, он очистит его от животного голода, оставив лишь чистую, безупречную эволюцию. Он нежно, но крепко сжал её плечи, устремив взгляд куда-то сквозь неё, словно уже видел дивный новый мир. — А ваш дар... о, ваше провидение! Лишенное тумана вечной жажды, оно разовьется до абсолюта. Вы будете видеть будущее ясно, без искажений, не отвлекаясь на зов крови. Вы станете высшим существом, мостом между двумя видами, доказательством того, что монстра можно вернуть к свету. Это не эксперимент, это спасение! И вы — мой главный шедевр. Старик резко осекся, тяжело дыша, и поспешно вернул на лицо привычную, добрую улыбку, словно пытаясь спрятать только что вырвавшееся наружу безумие. — Вы готовы, мисс? Я протянула к нему руки, влажные от волнения. Не знаю, когда этот человек стал мне настолько близок. И даже сейчас он рядом, поддерживает меня. Я бесконечно благодарна ему и порой думаю, хватит ли у меня сил когда-нибудь отплатить за его доброту. Но всё равно я делаю шаг в неизвестность. Что ждёт меня там? Никто не знает. Но я готова — готова меняться, брать ответственность за свою жизнь, держать её в своих руках. Я больше не та слабая девочка, которой привыкли манипулировать и обижать. — Пусть Иуда поможет мне, — саркастически прошептала я, закрыв глаза. Доктор уселся за стол, на котором лежала стерильная салфетка, и аккуратно обработал моё запястье антисептиком. Затем осторожно поднял скальпель, и холодный блеск металла заставил меня невольно вздрогнуть, хотя разум настороженно твердил — это часть процедуры. — Всего лишь маленький надрез, — негромко констатировал доктор, и его пальцы сомкнулись на моём запястье — крепко, но в то же время удивительно бережно. Я почувствовала лёгкое давление, которое не причиняло боли, но не давало вырваться. На коже появился крошечный надрез, и тонкая струйка крови заиграла на запястье. Доктор наклонился ближе, и в его взгляде скользнула тень жадности — не зловещей, а какой-то хищной, но лишённой жестокости. — Всё в порядке, мисс? — удостоверился врач, не отрывая взгляда от ранки. — Да… — прошептала я, пытаясь не дрожать. Я слышала быстрые удары собственного сердца, чувствовала лёгкую, острую боль в месте надреза, и в воздухе смешивались запах антисептика с едва уловимым ароматом железа. Доктор говорил спокойно, размеренно поясняя каждое своё действие и время от времени уточняя, как я себя ощущаю. — Вы готовы? — спросил он с лёгкой, почти ободряющей улыбкой, будто обращаясь не к пациенту, а к другу. — Готова… — кивнула я, хотя в груди билась смесь волнения и странного доверия. — Тогда не двигайтесь. Затем он коснулся губами ранки, кровь казалась горячей, пульсирующей, а внутри меня рождалось странное чувство — дрожь, одновременно от страха и от необычного возбуждения, от понимания, что этот контакт меняет меня навсегда. Доктор ведь объяснил как это происходит – обращение. Я почувствовала, как яд медленно и лениво втекал в мои вены, разливаясь по рукам и плечам волнами странного тепла, смешанного с лёгким жжением. И вдруг резкая, пронзительная боль вспыхнула во всём теле, врезалась в кости и мышцы, сжала грудь так сильно, что из глаз брызнули слёзы. Я хотела закричать, звать на помощь, вырваться из железной хватки, но руки врача держали крепко, словно смыкались вокруг меня оковами. — Дыши. Всё будет хорошо, — сказал он твёрдо. Врач быстро вколол мне что-то в вену, что должно было обезболить, и на мгновение мне показалось, что боль ослабевает. Но она не исчезла, а лишь заглушилась на секунду, чтобы тут же вернуться с новой силой, заставляя всё тело напрячься, а мысли метаться между ужасом и бессилием. Я почувствовала, как сознание начало затуманиваться, и в голове, между криками и слезами, мелькнуло понимание: испытание заключалось не только в боли; оно должно было переломить меня, изменить необратимо, даже если в этот момент я едва выдерживала его. Я открыла рот, чтобы закричать, но звук застрял в горле, а мир вокруг расплылся в тёмные, зыбкие контуры. Доктор наклонился ещё ближе, и в его глазах промелькнул блеск — решительный, но наполненный какой-то тайной, непостижимой для меня. — Ты готова узнать правду? — его голос прозвучал глухо, будто издалека. Я не смогла ответить. Слова растворились в боли, которая пульсировала в каждой жилке, беспощадно вытесняя всё остальное. — Ты слышишь меня?.. — произнёс он мягче, и в его интонации проскользнула осторожность. Внезапно доктор рывком выпрямился, и в ту же секунду стекло в окне разлетелось осколками, а холодный ночной воздух ворвался внутрь, смешавшись с тяжёлым запахом крови, который уже стоял в палате. Я вскрикнула, но мой крик утонул в грохоте, когда тень, стремительная, бесформенная, проскользнула в комнату. Она метнулась так быстро, что я едва успела уловить её очертания, и всё же мне стало ясно: это не мог быть человек, ибо движения её были слишком резкими и нечеловеческими, а сила, с которой она обрушилась на окружающее пространство, оказалась столь яростной, что доски пола затрещали и заходили ходуном. — Поздно, — бросил доктор, и его голос, хриплый и напряжённый, прозвучал, как приговор, — он нашёл нас. Он шагнул вперёд, и в его движении присутствовало что-то хищное, словно зверь внутри него пробудился, и в тот же миг тварь метнулась на него, заполнив пространство гулом схлестнувшихся сил. Я услышала треск — ломалась мебель, рушились столы и стулья, а вместе с этим раздавалось глухое рычание, от которого холод пробежал по моему позвоночнику. Доктор атаковал с яростью, граничащей с безумием, однако противник оказался сильнее: когти чудовища полоснули по стене, оставляя рваные борозды в известке, и тяжёлые куски штукатурки посыпались сверху, путаясь в моих волосах и осыпая плечи. И именно в тот момент я разглядела: передо мной возвышался совсем не зверь, не порождение ночного кошмара, но человек — и от этого осознания волосы у меня встали дыбом. Стены стонали под натиском их схватки, воздух вибрировал, и я, прижатая к кровати, впивалась пальцами в простыню так неистово, что ногти ломались, а из обнажившихся ран проступала кровь, но я всё равно не могла разжать рук. Доктор рванулся к двери, надеясь отвлечь врага от меня, однако тварь с нечеловеческим хрипом ударила его о стену, и я услышала отвратительный хруст, после которого мир вокруг словно покрылся мутной пеленой. И вдруг существо приподняло голову — движение было резким, отрывистым, словно оно впервые ощутило моё присутствие, впервые услышало бешеный стук моего сердца, — и наши взгляды встретились. Его взгляд обжигал, пугал и одновременно завораживал: и я не знала, что сильнее: желание закричать и убежать или остаться и раствориться в этом безумии. В глубине этих глаз зияла такая бездна, что моя душа содрогнулась, будто её коснулся сам холод вечности. — Беги… — выдавил доктор, захлёбываясь собственной кровью, и его глаза, мрачные, но всё ещё живые, в последний раз посмотрели на меня, прежде чем тварь в человеческом обличье обрушилась на него, и комната захлебнулась в криках, в грохоте, в чёрном и липком ужасе.