Где больше не летают ласточки

Повествование от лица Джеймса Доктор корчился подо мной, его грубые пальцы всё ещё пытались дотянуться до меня, впиться в мою чёртову плоть — последний, жалкий и бессмысленный жест отчаяния. Но я уже чувствовал, как силы уходят из него, как сопротивление слабеет, а ярость превращается в пустую, обречённую судорогу. Я прижал его сильнее, слыша, как под позвоночником трещат бренные кости, как тупой рык срывается в глухой хрип. Не давая ему времени на последний вздох, я схватил его за волосы и резко вывернул ему шею. Под руками раздался мерзкий хруст, и голова с отвратительным влажным чавканьем оторвалась. Кровь брызнула мне в лицо, оседая на нём влагой и облачком пара. Я протяжно выдохнул сквозь зубы, наслаждаясь этим победоносным мгновением: только так, разорвав поганую глотку врага, можно быть до конца уверенным, что он больше никогда не встанет. Я отшвырнул дохлую голову в сторону, и она с глухим ударом встретилась со стеной. В эту секунду я заметил, что остался совершенно один. Она сбежала. Её шаги, лёгкие и неровные, звенели эхом в коридоре, будто отчаянная мелодия, сыгранная дрожащими пальцами на сломанных струнах. Я слышал, как она хватала ртом душный воздух, как сбивалось её человеческое дыхание, как тело её, слабое и хрупкое, боролось с усталостью и страхом. Она цеплялась за жизнь так жалко и так красиво одновременно, и это лишь разжигало во мне азарт. Каждый её споткнувшийся шаг, каждое касание плечом о сырой косяк делали её бег похожим на танец обречённой. Девчонка верила, что сможет вырваться, и в этой вере было то, что придавало охоте извращённую прелесть. Я шёл за ней неторопливо, позволяя сумасшедшей надеяться, будто несколько украденных секунд имеют значение, и слушал ритм её сердца. Всё это сливалось в музыку, в которой ведущая партия принадлежала мне. Запах её пленяющей крови был со мной, он не отпускал, тянулся шлейфом, как дурманящий аромат ночных цветов, распускающихся только для того, чтобы их сорвали и растоптали. Он обволакивал меня, вползал под кожу, превращался в яд и в нектар одновременно, и я знал: стоит мне приблизиться — и он обретёт форму, станет теплом, станет красной рекой, бегущей по венам. Я чувствовал, как её сердце бьётся — быстро, судорожно, громко, и каждый удар отзывался в моей груди зовом пиршества. Совсем скоро я вцеплюсь в неё, повалю, и безнадежный крик будет тем, ради чего стоило терпеть весь этот спектакль. Ничто не может быть слаще этой минуты, когда добыча осознаёт, что бежать больше некуда и никакая мольба не спасёт её плоть от моих острых зубов. Я уже предвкушал, как её кожа раскроется под моим укусом, как тёплая, багровая река хлынет мне в горло, смывая остатки разума. Я рванул, чувствуя, как кости в моём теле скрипят от напряжения, как руки чешутся схватить её, вдавить в грязный пол, и слушать, как хрустит тело, ломаясь под моим весом. Достигнув добычу, я наклонился, и её глаза распахнулись — такие огромные, полные ужаса, и он стал для меня откровением. Я уже держал её за плечо, чувствовал, как она дрожит всем телом, слышал, как её сердце беспорядочно бьётся, готовое лопнуть от малейшего моего прикосновения, и уже сознавал, что всё схвачено, а для неё — всё кончено, и ни один крик не спасёт, ни одна молитва не будет услышана. Я наклонился, вдохнул её запах — лакомый, терпкий, как вино, и клыки уже скользнули по коже, находя точку, где вена поднимается ближе всего к поверхности. Она дёрнулась, но я только сильнее вжал её в холодный пол, улыбаясь звериной улыбкой: эта секунда целиком и полностью принадлежала мне. Именно тогда — откуда ни возьмись, вынырнула мразь и врезалась в меня так, что я не успел даже перевести дыхание. Рывок, удар, и меня впечатало в стену так, что одно ребро треснуло, а камень посыпался крошкой на пол. Я даже не понял, откуда он взялся: ни звука, ни намёка, только внезапная тяжесть пригвоздившая меня к камню, как если бы вся тьма собралась в один яростный кулак и раздавила бы меня. Он был тяжёлый, как глыба, и хватка его не была похожа на человеческую. Его локоть вдавился мне в горло, и я захрипел, рванулся, но он не дал и пошевелиться, прижимая так, будто хотел сломать мою шею одним движением. — Беги, — прорычал неизвестный моей добыче, — Беги и не оглядывайся. Элис сорвалась с места, исчезая в темноте, а я порывался последовать за ней, но мразь молниеносно выкрутила мне руку, вывернув сустав наружу, и плечо с мерзким хрустом выпало из чашечки. Боль врезалась в мозг, как каленое железо, и я заорал, но в ответ получил лишь удар кулаком в челюсть, зубы дробью вылетели вместе с кровью, и всё лицо залило горячей жижей. Он бил моей головой о стену снова и снова, и каждый удар оставлял на камне всё новые мазки, будто бы мясник хотел расписать весь коридор моими телесными жидкостями. Я всё ещё слышал её шаги — быстрые, сбивчивые, гулкие, и с каждым ударом малюсеньких ножек по полу сердце моё проваливалось всё глубже, потому что я постепенно понимал: она уходит, она ускользает, и никакой силы не хватит, чтобы удержать её. — Ты… работаешь на Вольтури?.. — прохрипел я сквозь рвущуюся из лёгких кровь, цепляясь за обрывки сознания. Тот, кто ломал меня, даже не снизошёл до паузы: ещё один хруст — и тупая боль ударила вспышкой в голову. Он склонился ниже, так что я почувствовал его тяжёлое дыхание у самого уха. — Не твоё ебаное дело, — рявкнул он, будто выплюнул слова вместе с моей надеждой, и снова ударил, чтобы я не смог даже пошевелиться. Она уходила, и я, обездвиженный, связанный кишками собственных страхов, только смотрел, как её силуэт медленно растворяется во мраке, и чем дальше она уходила, тем сильнее во мне шевелилось что-то отвратительное, мерзкое, словно сама безысходность лизала мои внутренности своим прохладным языком, оставляя за собой следы. Моя добыча, моя надежда, моё безумие. С каждым её шагом от меня отрывают то, чем я жил, за что цеплялся, чем дышал, и всё это безжалостно уходит во мрак, не оглядываясь и не зная жалости; и тогда отчаяние, как дыхание смерти, нахлынуло на меня тяжёлой волной, заполняющей каждую жилу, каждую мысль, каждую клетку, это — мой невосполнимый провал. — Если… не они… то кто?.. — каждое слово я выдавливал сквозь вязкую боль, чувствуя, как горло режет хрип. Он усмехнулся коротко, сухо, словно разрывая мою последнюю иллюзию. — Ты сдохнешь, так и не узнав, — сказал он, и пальцы его сжались крепче, ломая во мне остатки сопротивления. Пока чужая жестокая рука ломала мои кости, пока суставы трещали по швам, пока рот наполнялся привкусом горечи, всё это было ничто рядом с той пыткой, что уже свилась внутри меня: всё потеряно, я просрал свой единственный шанс, и эта мысль безжалостно забивалась в мой оскверненный мозг, пока сознание не покинуло тело, и не превратилось в ничто.

***

Повествование от лица Элис Я бежала, не зная ни куда, ни зачем, и каждый шаг отдавался ужасной, невыносимой болью, рвущей мышцы, заставляющей сердце биться так, будто оно вот-вот разорвёт меня на части. Лёгкие горели, каждый вдох причинял жгучую боль, словно кто-то вонзил раскалённое железо в грудь. Боль, скребущая виски, заставляла кровеносные сосуды на глазах лопнуть; перед глазами то и дело вспыхивали кровавые вспышки, ослепляющие, как раскалённые угли, и я понимала — видеть уже невозможно, видеть больше нечего. Мир вокруг меня дрожал, растекался, расползался по краям зрения, превращаясь в хаотичное, зловещее пятно. То, что я видела, не могло существовать. Сон накануне, ужасный и нереальный, теперь смешался с этой действительностью и раздавил меня своей свирепостью. Я цеплялась за надежду, как утопающий за последнюю соломинку: может, сейчас я открою глаза и окажусь в своей кровати, в знакомом мире, где снова буду собой. Но понимание того, что этого никогда не случится, пронзало меня, как раскалённый нож, медленно, садистски прокручиваясь в груди. Каждое его движение рвало мою плоть на куски, а затем оставляло пустоту, наполненную только холодом, отчаянием, безысходностью. Я не помнила, куда бежала. Не знала, сколько времени прошло. Не имело значения. Я перестала быть прежней. Каждая клетка тела, каждый нерв, каждый вдох кричал и извивался в бесконечном страхе, в отчаянии, в ощущении окончательной, непоправимой потери себя. Желание закрыть глаза и не видеть, не слышать, не чувствовать ничего было единственным, что ещё удерживало меня от полной бездны, но бег продолжался, неумолимо, как будто сама тьма вела меня сквозь ад. Слёзы смешивались с кровью, потом и отчаянием; каждая капля горела и оставляла ожог на коже, а я понимала — это не конец. Это только начало. Внутри меня разрывалось что-то живое и бесконечно дорогое, что-то, что я больше никогда не смогу вернуть. Я больше не знала, кто я, что со мной произошло. Вся моя жизнь стала сплошной болью, разочарованием и тьмой, которые взорвались единым пламенем и сгорели дотла, оставив после себя только горстку вниз спадающего пепла. Я лежала между корней старого, искривлённого дерева. Его узловатые ветви уходили высоко в темноту, словно пытаясь дотянуться до невидимого неба. Земля под моими лопатками казалась холодной и влажной, но эта прохлада доносилась откуда-то издалека — я почти не чувствовала своего тела. Силы давно оставили меня. Не было ни ног, ни рук, ни привычной тяжести прожитых лет, ни остроты этого мгновения. Очертания будущего, обычно такие чёткие в моих видениях, тогда были туманными и размытыми. Вокруг царила загадочная, абсолютная тишина. Это была странная пустота, где границы между сном и реальностью стёрлись настолько, что мне чудилось, будто всё происходящее — лишь дивный, невероятно правдоподобный сон. И в этот сон так легко было поверить. — Ты выглядишь так, будто снова что-то увидела, мэм, — раздался тихий, сдержанный голос. Я открыла глаза и увидела Джаспера. На его лице и шее были видны многочисленные шрамы — серебристые полумесяцы на бледной, как мрамор, коже, оставленные зубами других бессмертных. Он стоял безупречно прямо, по привычке южанина-кавалериста времён Гражданской войны удерживая идеальную военную выправку. Его идеальная маска хладнокровного солдата Конфедерации казалась нерушимой, но я улавливала, как едва заметно напряглись его плечи. Он отчаянно пытался поймать мой взгляд, но в глубине его глаз, отливавших опасным багровым оттенком, застыл страх ветерана перед неминуемым поражением. Я знала: он боялся услышать рапорт, который лишил бы его последней надежды. Я лишь едва заметно пожала плечами. Наверное, в моих глазах тогда блестело что-то загадочное, а может, это была просто игра полумрака. — Сейчас… мне достаточно того, что я вижу тебя, — сказала я. В моём голосе звучало мягкое упрямство, против которого у него, вопреки всей его тактической строгости и вековой дисциплине, никогда не находилось доводов. Джаспер опустил взгляд, чуть пригнув подбородок, словно прятался за воротником старого серого мундира, который он носил больше века назад. Я буквально физически ощущала, как его захлёстывали волны боли и собственные воспоминания — кошмары девятнадцатого века, где битвы с янки казались лишь детской забавой по сравнению с той кровавой бойней, которую он устроил, став новорождённым вампиром на юге. Это была бесконечная война за территории, в которой он привык быть идеальным орудием убийства, но которой невозможно было гордиться. — Я не идеален, Элис, — его голос прозвучал глухо, с жёсткой, приказной хрипотой, которая осталась у него с полей сражений, сдерживая глубокую, вековую боль. — Моё прошлое… далеко от безупречного послужного списка. Иногда мне кажется, что я совершил слишком много непоправимых ошибок и никогда не смогу стать для тебя тем офицером, которого ты действительно заслуживаешь. Не раздумывая, я подошла ближе. Мои движения были лёгкими и решительными, словно я без страха пересекала линию фронта, разделяющую наши миры. Я уверенно положила ладони ему на грудь — прямо туда, где под ледяной, твёрдой, как гранит, кожей вампира когда-то билось человеческое сердце. — Я знаю, кем ты уже стал для меня, — с непреложной уверенностью произнесла я. Каждое моё слово было истиной, не требующей доказательств. — Всё остальное не важно. Вместе мы пройдём любое испытание, каким бы непреодолимым оно ни казалось. — Я убивал людей... думал, что это принесёт честь моей семье, — его голос стал хриплым, будто каждое признание давалось ему с огромным трудом. — Обратившись, убивал вампиров... полагая, что это прославит наш вид. А потом снова убивал людей… ради пропитания. Я далеко не хороший человек. Тебе должно быть грустно и неприятно со мной. Я посмотрела прямо в его глаза, сознательно удерживая этот контакт. Я не собиралась отворачиваться. — Я знаю, что тебе пришлось нелегко, — так же тихо ответила я. — Но теперь ты здесь, со мной. И я могу направлять тебя. Если ты оступишься, мы будем падать вместе. Если взлетишь — то мы сделаем это вместе. Ведь именно так поступают влюблённые? Джаспер резко вздрогнул, будто поперхнувшись воздухом. — Так ты… не врала, когда произносила эти слова? Не просто ради того, чтобы познакомиться со мной? — Нет, конечно, глупый, — ласково улыбнулась я. Он шумно выдохнул, как если бы с его плеч свалилась огромная скала. Вслед за моими словами в его глазах загорелось что-то, напоминающее тепло — будто в его груди снова вспыхнуло давно забытое, похороненное пламя. Он медленно наклонился ко мне. В каждом его движении сквозила крайняя осторожность, нерешительность - он всё ещё ждал, что этот сон растает или я оттолкну его. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах и снова вернулся к глазам. Но вместо осуждения он нашёл там лишь спокойную, абсолютную готовность. Я улыбнулась, стирая последние капли его сомнений. И сама сделала этот крошечный шаг навстречу, сокращая расстояние, когда наши губы наконец соприкоснулись. Сначала этот поцелуй казался робким, как слабое касание ветра. Джаспер боялся позволить себе больше, борясь с собственной хищной природой и сдерживая каждое движение железной волей офицера. В его нерешительности сквозило трепетное почтение — старая южная закалка заставляла его относиться ко мне как к прекрасной леди, чью хрупкость он страшился разрушить своими огрубевшими на войне руками. Я отвечала ему мягко, терпеливо давая ему время привыкнуть к тому, что его замороженные чувства оживали. Но когда наши губы встретились вновь, все барьеры рухнули. Вдох и выдох смешались, дыхание переплелось, и между нами больше не осталось пространства. Стальная хватка его самоконтроля дала трещину, и эмоции лавиной сорвались вниз. В это хрупкое мгновение он позволил себе по-настоящему почувствовать — моё дыхание, мою близость, которая становилась для него единственной точкой опоры в этом мире. Его ладони, привыкшие к оружию, слегка дрожали от переполняющих чувств, но затем бережно сомкнулись вокруг моей талии. Он обнимал меня так, как истинный рыцарь защищает свою даму — как самое дорогое сокровище, которое боится потерять. Он прижал меня к себе сильнее, будто пытался перенять моё дыхание. Мои губы стали смелее, отвечая на его внезапное освобождение от страхов. Прежняя строгая осторожность уступила место ненасытному, вибрирующему чувству. Джаспер упивался этим моментом, ловя каждую крупицу тепла, и с каждым мгновением эта жажда только росла. Его пальцы скользили по моей спине, крепко удерживая меня и стирая любые границы, но даже в этой растущей лавине чувств его объятия оставались бережными, полными безграничного уважения. Больше не было сдержанности. В этом поцелуе сгорали все его сомнения — оставалась лишь чистая страсть, горькая от прошлых страданий и сладкая от нашего общего принятия. Я чувствовала, как буквально таяла в его руках и одновременно разгоралась изнутри, пробуждая в нём то, что он так долго прятал под маской холодного безразличия. Тяжесть его прошлого, вся эта вековая тьма отступала перед тем светом, призраки былых сражений наконец сдавались без боя. Для него это было не просто близостью — это было искуплением, обещанием верности своей леди и спасением. Я отстранилась всего на долю секунды. Мой лоб мягко коснулся его лба, наше дыхание всё ещё было единым. — Видишь? — прошептала я, и в этой тишине мои слова прозвучали как нерушимое заклинание, как клятва, которую он, как истинный военный, примет без колебаний. — Мы со всем справимся.