Глава 11. Пробуждение
26 августа 2025 г., 12:01
Повествование от лица Деметрия
Меня зовут Деметрий Вольтури. Я не привык много говорить о себе, но, наверное, это справедливо — прежде чем мы отправимся дальше, стоит всё же представиться. Не ждите от меня высоких речей или напыщенных слов. Всё, что я могу предложить, — это честность моего взгляда и объективная оценка. Хотя, признаюсь, и в этом я не уверен до конца.
Слишком многое в человеческом восприятии окрашено опытом, предубеждениями и неотступными тенями прошлого. Я говорю «объективная оценка», но разве способен кто-либо из нас на подлинную объективность? Быть может, мои слова лишь отражение того, что я хочу видеть, а не того, что есть на самом деле. Но всё же я попытаюсь. Попытаюсь говорить так, словно за слоем сомнений можно разглядеть хоть какую-то ясность. И если вдруг окажется, что мои суждения искажены — что ж, тогда вы вправе судить обо мне сами.
Утро моё началось с того знакомого, тягостного ощущения, которое неизменно сопутствует пробуждению в этих стенах: чувство постоянства, вязкого, как трясина, в которой постепенно увязаешь без шанса выбраться. Сколько уже недель я томлюсь среди этих унылых интерьеров, а привычка к устоявшемуся порядку так и не обрушилась на меня своим облегчением. Как же досадно осознавать, что я вынужден исполнять навязанную роль, и роль требует от меня не только отдачи, но и хладнокровного лицедейства, как искусного актёра на затхлой сцене собственной жизни.
Я поднялся неспешно, аккуратно пригладив волосы, ополоснул ладони в холодной воде из кувшина, после чего поправил ворот грубого халата так, словно это был пиджак от искусного портного — нелепая, но необходимая деталь утреннего ритуала, без которой я ощущал бы себя окончательно потерянным. У стен, казалось, есть уши, и чтобы не насторожить возможных наблюдателей, я заглянул в мутное зеркало, удостоверившись, что не выгляжу чрезмерно собранным для безумца. В отражении смутного стекла я различил очертания собственного лица, и этого оказалось достаточно, чтобы убедиться в неизменности своего прежнего облика; поиграв бровями, я скорчил лицо, будто проглотил кислую капусту, стараясь не казаться слишком уж вменяемым.
За утренней трапезой я не притронулся к пище, только аккуратно коснулся ложки, имитируя участие; сама мысль о вкусе однообразной серой массы вызывала не раздражение, а почти благоговейное отвращение. В который раз я оглядел длинный общий стол — ряды поникших фигур, сонные взгляды, тихое бурчание себе под нос и однозвучный стук ложек, от которого, казалось, поднималась лишь скука. Среди этого унылого хора всегда выделялся один голос, который я наверняка узнал бы среди тысячи других, если бы имел возможность услышать. Но вот незадача: уже несколько недель он не появлялся. Та, кому голос принадлежал, умела быть милой со всеми, даже с теми, кто давно забыл, что значит благодарность, и её присутствие беспрестанно привлекало моё внимание, словно свет лампы, притягивающий ночное насекомое.
Но вот прошло уже какое-то время, а её место оставалось пустым, и этот пустой стул тревожил куда сильнее любых шепотов и ночных воплей. Я ловил себя на том, что взгляд постоянно скользит туда, где она обычно сидела, и каждый раз, не встретив привычного силуэта, ощущал тяжесть, словно из утреннего ритуала была изъята важная, почти сакральная деталь.
Сегодня же мысль, почти взбалмошная, едва не овладела мной: нарушить правила, разыскать её — проведать, как обычно поступают люди, когда один исчезает из их круга. Я даже успел представить себе эту сцену — я, стоящий у дверей её комнаты, произношу сдержанное: «Позволь узнать о твоём самочувствии». Но мысль эта была столь же безумной, как и само заведение. Она тут же рассыпалась в прах, и я с холодной решимостью отбросил её, сознавая, что для меня это было бы не только неуместным, но и опасным для моих нынешних условностей. Я остался на месте, позволяя себе лишь усталый выдох, скрытый за легким движением руки. Пожалуй, именно так должен вести себя тот, кто слишком долго живёт: наблюдать и терпеливо выжидать подходящего момента.
Я сидел за столом, делая вид, что разглядываю кашу в тарелке, а на самом деле позволил себе роскошь уйти в воспоминание, такое же навязчивое, как запах йода, от которого здесь никуда не деться. Я отчетливо помнил тот вечер в Вольтерре, когда Аро обратился ко мне с особенной просьбой: «Старый вампир, веками ускользавший от нашего надзора, вызывает у меня серьезные опасения… Он слишком умен, слишком расчетлив и не оставляет за собой кровавых следов. Найти его будет непросто, но я верю в твои способности».
Аро никогда не делился подозрениями ради праздного любопытства, поэтому приказ выследить этого беглеца не стал для меня сюрпризом. Занимая пост главврача в уединенной лечебнице, этот некогда блиставший на светских раутах аристократ подошел к пугающему открытию. Аро подозревал — и, как выяснилось, не без оснований, — что доктор близок к созданию сыворотки, способной навсегда обуздать вампирскую жажду.
Этот дерзкий научный прорыв грозил уничтожить саму суть нашего существования. Ведь если вампирам больше не нужна будет кровь, хрупкое равновесие власти, удерживаемое Вольтури, рухнет в один миг.
Именно поэтому я оказался здесь, среди людей, изображая безумца. Воля клана не знала случайностей. И хотя я строго одергивал себя, напоминая, что любая эмпатия к смертным в этих стенах — слабость, мысль об Элис не давала мне покоя. Её внезапное исчезновение из палаты могло оказаться частью куда более жестокого плана, и это предчувствие оставляло во рту неприятный осадок. Доктор явно вел крупную игру, в которой этой девушке с её странным, провидческим хаосом в голове отводилась особая роль.
Ближе к вечеру, когда безвременье этих стен стало почти невыносимым, коридоры вдруг ожили — сперва глухим гулом голосов, затем нарастающим шумом, напоминавшим рокот далёкой грозы. Я поднялся, не торопясь, хотя уже понимал: подобный переполох здесь не бывает случайным. Пройдя в общий зал, я остановился на пороге и сразу заметил сцену, слишком дикую для этого вялого места. Один из вероятных прислужников доктора рванулся вперёд, чтобы схватить беззащитное создание.
Та самая Элис. Она стояла посреди хаоса, растерянная, отчаянно пытаясь уклониться. Все мои прежние догадки о старом вампире и его медицинских тайнах слились в один мучительный вывод: я не ошибся. Она была не просто пациенткой. Доктор использовал её уникальную кровь для стабилизации своей сыворотки против жажды, предполагая, что дикость и безумство вампиров после принятия лекарства устаканит «провидческая» составляющая крови, и теперь, перед лицом краха, её решили устранить как главного свидетеля. Пешка. Самая удобная фигура на доске, которую легко пожертвовать ради чужого замысла.
Я ощутил усталое, тяжёлое сожаление: всё это время я надеялся, что мои домыслы — лишь плод излишней подозрительности и Аро преувеличил масштаб заговора. Но теперь, глядя на то, как крик рвёт воздух, как чужая рука тянется к девушке, я понял — её жизнь стала не более чем расходным материалом в чужой изощренной игре. В этом осознании таилась горечь: я, привыкший быть лишь тенью-наблюдателем, знал, что именно в такие мгновения необходимо вмешиваться.
Я не раздумывал долго. Шагнул в центр этого балагана так, словно совершал невинную прогулку, но через мгновение лицо нападавшего встретилось с моим кулаком. Всё остальное превратилось в неразборчивый шум. Удар за ударом — чтобы сбить спесь, лишить его возможности продолжать. Когда он, оглушённый, рухнул на пол, я резко наклонился к Элис и повелительно произнёс: «Беги». Она посмотрела на меня с непониманием — её глаза, затуманенные экспериментами доктора, двоились от вспышек видений — но в конце концов она подчинилась и скрылась в дверях, оставив за собой лишь нарастающий гул паники.
Между тем шум множился: сбежались санитары, пациенты высыпали из палат. Я выпрямился, позволив себе усталую усмешку, словно всё произошедшее было лишь очередной вспышкой моего собственного безумия. Эта маска снова укрыла меня от подозрений толпы.
Но на деле всё изменилось. Старый вампир был мёртв: в кабинете за стеной его отрезанная голова уже превращалась в пепел — безмолвное подтверждение того, что кто-то успел добраться до него раньше меня. Игра, которую он затеял с сывороткой, закончилась для него окончательно, но её главный секрет ушел вместе с Элис. Я понял, что больше не могу оставлять судьбу девушки на волю случая. Если её кровь — ключ к разрушению власти Вольтури, мне придётся перестроить планы. Как только этот шум уляжется, я отыщу её.
***
Повествование от лица Элис Иногда мне кажется, что воспоминания похожи на стаю ласточек. Они живут лишь мгновениями: один взмах крыла — и птица уже рассекает воздух. Так и воспоминания: их невозможно удержать дольше, чем они сами захотят. Стоит протянуть руку — и они рассыпаются, словно пепел на ветру. Попробуешь схватить — сломаешь хрупкие крылья, и от нежности не останется и следа. Но и отпускать страшно: вдруг, улетев, они больше не вернутся, растворятся в небе, оставив за собой лишь пустоту. В этом есть горькая правда: воспоминания никогда не принадлежат нам полностью. У них словно есть собственная воля — они возвращаются, когда захотят, и исчезают, едва мы пытаемся удержать их силой. Человек, потерявший их становится пустым сосудом, в котором нет ни света, ни тьмы, ни надежды, ни отчаяния — лишь молчание, похожее на бесконечную ночь. А ласточки всё летают где-то высоко. Кажется, они знают то, чего нам никогда не узнать. В их движениях — тайна лёгкости и свободы, которой уже не достичь. Ласточки не знают ни сожалений, ни печали. Их безмятежность кажется жестокой, потому что ты остаёшься один — с руками и ногами, но с сердцем без крыльев и душой без трепета. И тогда остаётся только смотреть, как они отдаляются в небе, когда уже нечему радоваться и нечему горевать. Я открыла глаза и сначала увидела лишь свет, такой, что обжигал взгляд, словно каждая молекула воздуха была наэлектризована. Руки были целы, ноги — целы, и я жива, здорова — чересчур здорова для моего пребывания в этой странной местности — и это чувство, странным образом, пугало меня сильнее, чем если бы я ощутила боль. Память напоминала старую, неисправную пленку: рваные кадры, незнакомые голоса, и вдруг всплыло одно имя — «Элис». Но принадлежало ли оно мне? Я не знала, возможно, услышала где-то во сне, а может, оно возникло, как попытка сознания схватиться за что-то реальное. И всё же, может ли сознание доверять воспоминаниям, если они столь же шатки и обрывочны, как неисправная плёнка? Я огляделась и обнаружила, что пространство вокруг не имело ни намёка на привычные ориентиры; я не знала, как сюда попала, и одновременно понимала, что это знание мало что даст, ибо сама реальность, казалось, отказалась подчиняться логике. Важнее было то, что я цела, что тело откликается, и в этом скрыта какая-то странная мудрость: возможно, стоит доверять инстинктам больше, чем памяти. Весь мир внутри меня был в легкой растерянности, и всё же тело откликалось уверенно, словно шепча: «Ты можешь двигаться. Действуй». Но идти было не к кому, искать было нечего; я осталась здесь одна — с этим странным, одновременно пугающим и окрыляющим ощущением переизбытка сил. И я решила действовать по обстоятельствам, потому что размышления могут лишь отсрочить движение, а движение — единственный способ проверить свои возможности: слушать тело, дышать, идти туда, куда сами поведут ноги, просто следовать инстинктам, доверяя тому, что разум ещё не в состоянии осознать.***
Повествование от лица Деметрия — Очнулась, наконец? Мой голос разрезал лесную тишину слишком внезапно. Девчонка вздрогнула, едва поднявшись, и покачнулась, едва не позорно повалившись обратно на землю. Ей не хватало грации, присущей нашему виду, но яд внутри неё уже начал менять баланс сил. — Кто... кто здесь? — её голос дрогнул, она заикалась, дико озираясь по сторонам. Я коротко усмехнулся — этот звук сам сорвался с моих губ — и медленно шагнул из густой тени вековых деревьев. Остановился у старого дуба, лениво скрестив руки на груди, позволяя ей рассмотреть мой черный плащ. Мой взгляд цепко скользил по её бледному лицу, фиксируя каждую микроэмоцию, каждое расширение зрачков. Внутри меня в этот момент ворочалось холодное, абсолютно расчетливое решение: от неё нужно избавиться. Здесь и сейчас. Теперь, когда мне стал известен секрет проклятой сыворотки и безумный, коварный план врача, эта девчонка превратилась в ходячую бомбу замедленного действия. Слишком опасный свидетель. Допустить падение клана Вольтури из-за чьих-то подковерных интриг? Никогда. Одно точное движение — и угроза будет ликвидирована навсегда. Мои рецепторы улавливали её запах — её кровь манила своей странной, пугающей уникальностью. И тут до меня дошел истинный, чудовищный замысел врача. Он ведь не собирался её уничтожать. Тот ублюдок в белом халате решил сыграть по-крупному: он намеренно обратил её, чтобы посмотреть, во что превратится её провидческий дар, если довести трансформацию до конца. Этот безумец хотел своими руками вывести безупречного, потенциально неуязвимого противника, способного сокрушить Вольтури. Довёл ли он дело до конца, вколол ли в неё сыворотку? Осознание этой скрытой угрозы заставило мои инстинкты взвыть от ярости. Девчонка была лишь сосудом для этого страшного эксперимента, и это делало её в сто крат опаснее. Я сделал полшага вперед. Но в ту же секунду в груди разлилось мерзкое, колющее сомнение. Она ведь была невинна. Обычная пешка, которую вслепую разыграли в чужой партии. А кто я такой? Я — ищейка. Мой дар, моя вековая суть — находить и выслеживать, вести охоту, но никак не устраивать самосуд в глухой чаще. Карать — это священное право и обязанность трех владык в Вольтерре, законных правителей нашего мира. Но это не моя личная прихоть. «Не здесь и не сейчас, — мысленно осадил я самого себя, насильно гася хищный порыв. — Сначала нужно разобраться, во что нас втянули». — Деметрий, — представился я. Вопреки шторму, который бушевал в моих мыслях, голос прозвучал идеально ровно, без единой фальшивой ноты. — А ты, должно быть... — Элис, — перебила она, упрямо не отводя взгляда. Я промолчал, продолжая изучать её. Уголок моих губ дернулся в едва заметной ухмылке — по её лицу я слишком ясно прочитал глупую, чисто человеческую мысль: «Слишком уж привлекателен для того, кто появляется из ниоткуда». Глупая девчонка. Красота хищника создана лишь для того, чтобы жертва не успела закричать. — Ты сейчас подумала что-то непристойное? — нарушил я затянувшуюся тишину. Ирония стала отличным щитом, за которым я спрятал тяжелые, душные мысли о её возможной казни. — Это ты подглядывал за мной, пока я спала! — тут же возмутилась она, вспыхнув от смущения. — Нечего спать, где попало, — невозмутимо парировал я, продолжая сканировать пространство вокруг нас. — Как ты меня нашёл? — осторожно, с явным недоверием спросила Элис. Хотела проверить, насколько я буду откровенен? Наивная. — Это неважно, — отрезал я. Я вложил в эти слова всю свою непоколебимую уверенность, давая понять, что возражения не принимаются. «Если бы ты только знала, девчонка, как легко мне тебя найти. Твой ментальный след для меня — как неоновая вывеска в полной темноте», — подумал я, чувствуя, как внутри снова сцепляются в драке профессиональный азарт охотника и это чертово, внезапное милосердие. Я шагнул ближе, сокращая дистанцию, протянул руку и уверенно взял её ладонь в свою, не оставив ей ни единого шанса отстраниться. Мои пальцы сжали её руку чуть крепче, чем требовалось — мне буквально физически приходилось удерживать себя от того, чтобы не переломать ей запястье прямо на месте и не покончить со всеми проблемами Вольтури разом. — Пойдём, — коротко бросил я. Элис дернулась, собираясь возразить, но в этот момент предвечерний лес вокруг нас резко ожил. Ветки где-то впереди оглушительно затрещали, словно сквозь них напролом перло что-то тяжелое. — Кто там? — она испуганно обернулась. Я сжал её ладонь еще сильнее, фиксируя на месте. — Не смотри, — мой голос впервые за весь вечер прозвучал по-настоящему жёстко. Сейчас, перед лицом осязаемой внешней угрозы, мои сомнения отступили. Защитить её сейчас означало защитить бесценную информацию. — Иди прямо. Шелест стремительно приближался. В просвете между деревьями мелькнула смазанная тень — высокая, неестественно быстрая для смертного. Элис споткнулась, я почувствовал, как бешено заколотилось её сердце. — Там кто-то есть! — испуганно выдохнула она. — Я знаю, — спокойно ответил я. Одним резким, выверенным движением я толкнул её за ствол массивной ели, убирая с линии атаки. В следующее мгновение моя рука привычно скользнула под плащ, и в воздухе сверкнуло холодное серебро длинного кинжала. Я почувствовал, как мои глаза, ловя последние лучи заката, наливаются хищным, опасным блеском. Сражение всегда было моей стихией. Но занося клинок, я с удивлением поймал себя на мысли, что эта вспышка чистой ярости направлена вовсе не на девчонку, которая дрожала за моей спиной. Я злился на тех, кто посмел посягнуть на неё — на мой единственный ключ к разгадке. Из зарослей донёсся низкий, утробный рык. Лес превратился в захлопнувшуюся ловушку. Боковым зрением я видел, как Элис вжалась в шершавую кору, наблюдая за мной. Из тени вырвалось нечто. Оно двигалось слишком быстро для человеческого глаза, но масса тела была достаточной, чтобы земля под моими ногами зашаталась. Я встретил удар в пол-оборота. Моя сталь безупречно разрезала воздух, приняв удар на себя. Элис зажала рот ладонью, сдерживая крик. — Что это?.. — долетел до меня её панический шёпот. — Очевидно, это тот, кто давно следит за тобой, — отрывисто бросил я. Мое дыхание оставалось идеально ровным, но в голосе все же проскользнула хрипота от напряжения. Я защищал её, закрывал собой, и это начинало бесить меня самого. Величайшая ищейка Вольтури подрабатывает бесплатным телохранителем у девчонки, которая может стать причиной краха всего моего мира. Какой абсурд. Раздался глухой, тяжелый удар клинка о плоть. Существо издало рваный, совершенно нечеловеческий вопль и стремительно растворилось в сгущающихся сумерках. Нападавший отступил, но Элис все еще мелко дрожала, сжимая кулаки и пытаясь совладать с собственным дыханием. — Что… это было? — повторила она шёпотом. Я демонстративно вытер лезвие кинжала о сочную траву, даже не удостоив её взглядом. Мне нужно было выиграть несколько чертовых секунд, чтобы унять бурю, бушевавшую в моей голове. Доставить её в Вольтерру, как велит долг? Идея, казавшаяся единственно верной еще полчаса назад, теперь выглядела чистым, самоубийственным безумием. Если Аро узнает о сыворотке, если он заглянет в мысли этой девчонки — он сотрет её в порошок без малейших колебаний, просто ради абсолютной безопасности клана. Я слишком хорошо, до мельчайших шрамов на душе, знал своего господина. Но имел ли я право — я, верный пес Вольтури — скрывать её? Мое сердце разрывалось от этой дилеммы: вековой долг требовал подчинения и немедленного конвоя, но остатки рассудка и совести буквально орали, что нельзя обрекать невинную девчушку на смерть. Решение повисло в воздухе тяжелым, смертоносным грузом. Она поживет еще немного. По крайней мере до тех пор, пока я сам во всем окончательно не разберусь. — Бесполезный ищейка, — коротко и зло бросил я, ставя на этом точку. В этом ругательстве, брошенном вслед скрывшемуся врагу, на самом деле кричало мое собственное презрение к себе. Презрение к своей минутной слабости и глухая, бессильная злость на ту тупиковую ситуацию, в которой я добровольно оказался. Ночь вокруг нас сгустилась окончательно.
