Где больше не летают ласточки

Всю ночь мы бесцельно брели по лесу, и к полудню мы решили сделать привал, отыскав, по всей видимости, необитаемое жилище. Внутри заброшенного строения стояла прохлада. Потолок местами обрушился, гнилые половицы ощутимо прогибались под моим весом, а тяжелый, спертый запах плесени наполнял воздух. Я закрыл за собой массивную дверь и прислонился к ней спиной. Несколько секунд просто стоял молча, прислушиваясь к тишине и к тому, как ровно, совершенно искусственно звучит мое собственное дыхание. Затем краем глаза посмотрел на Элис. Она замерла у стены — растерянная, дезориентированная, но далеко не так напугана, как я ожидал. Внутри меня выла настоящая буря. «Зачем я привёл её сюда?» — эта мысль жгла сильнее полуденного солнца. Веками я оставался безупречным оружием Вольтури, идеальной ищейкой, чья преданность Аро была абсолютной, не подлежащей ни малейшему сомнению. Ослушаться хозяина — значит полностью предать себя, разрушить закон, на котором держится наш мир. Но притащить её в Вольтерру сейчас означало собственноручно подписать ей смертный приговор. Я не мог совершить это хладнокровное убийство. Не теперь, когда понимал, что её просто использовали. И всё же, укрывая её, я подставлял под удар и величие клана, и свою собственную голову. Я намеренно замер у двери, заставив себя не делать ни единого шага навстречу. Мне нужно было держать дистанцию. Смертельную, ледяную дистанцию. Если я позволю себе проявить хоть каплю тепла, если привяжусь к этой девчонке — это станет моей фатальной уязвимостью. В нашем мире слабости не прощают, их выжигают с корнем. Я не имел права оставить здесь свой «след», не мог позволить ей стать моей ахиллесовой пятой. Мое профессиональное любопытство хищника сейчас намертво переплелось с глухим, изнуряющим отчаянием. Элис тем временем осматривалась с искренним интересом, совершенно не замечая моей внутренней борьбы. В её взгляде читалось больше удивления, чем паники, будто она оказалась не в логове монстра, а посреди странной декорации старого кинофильма. Я крепко сжал кулаки, пряча пальцы в глубокие рукава плаща, лишь бы не поддаться глупому порыву и не коснуться её снова. «Зачем я здесь с ней? Чтобы что? Испугать? Уничтожить?» — Скажи, Элис… — мой голос прозвучал глухо, непривычно неуверенно. — Ты когда-нибудь слышала о вампирах? Она повернулась ко мне, удивленно моргнула, и вдруг комната наполнилась её звонким, заливистым хохотом. Этот смех ударил эхом по облупившимся стенам, ломая всю серьезность момента. — Вампиры? — она едва задыхалась от смеха, прижимая ладонь к губам. — Ты серьезно? Их не существует! Это же выдумки для подростков. Кто-то явно перечитал ужастиков на ночь. Я медленно сдвинул брови, чувствуя, как черты моего лица становятся жестче. Её слепота начинала откровенно раздражать. Я был обязан открыть ей глаза на то, кем она становится, ведь её новая природа уже заявляла о себе вовсю. Я пристально вгляделся в её лицо: в глубине её зрачков уже отчетливо проступал этот жуткий, безошибочный оттенок киновари — точно такой же, как у меня самого. Не произнося больше ни слова, я поднял руку и с силой провел ногтем по коже собственного предплечья. Глубокий порез мгновенно раскрылся алым, кровь выступила на поверхность… но уже через пару секунд края сомкнулись, не оставив на гладкой коже даже намека на шрам. Смех Элис оборвался на полуслове. Она застыла, словно земля в одно мгновение ушла у неё из-под ног. Тогда я сделал шаг к окну — как можно дальше от неё — и одним резким, яростным движением сорвал тяжелые, истлевшие от времени шторы. Плотный поток яркого дневного света обрушился на комнату. Лучи ударили по моей обнаженной коже — и она тут же вспыхнула ослепительным, завораживающим сиянием, словно была соткана из миллиарда идеальных алмазных граней. Я чуть склонил голову набок, и уголки моих губ тронула невеселая, холодная ухмылка. — А теперь? Элис медленно, как под гипнозом, приблизилась к полосе света. Я тут же инстинктивно сделал шаг назад, глубже в тень, сохраняя между нами эту невидимую, безопасную стену. Она даже не заметила моего движения, полностью поглощенная тем, что видела. Сначала в её глазах зажегся дикий страх, но затем его сменило непреодолимое любопытство. Она нерешительно подняла руку и поднесла ладонь ближе к свету. Солнечный луч скользнул по её коже — и она в ту же секунду вспыхнула точно таким же кристальным блеском. — Н-нет… — едва слышно прошептала она. — Этого просто не может быть… Она резко отдёрнула руку назад, и сияние мгновенно исчезло. Я молча наблюдал за ней, уже не скрывая своего жгучего интереса. В моей груди зарождалось совершенно новое, незнакомое мне чувство — опасная смесь предвкушения и глухой тревоги. Элис стояла, намертво вцепившись в край старого подоконника, словно отчаянно искала хоть какую-то опору в этом рушащемся для неё мире. — Ты… — её голос сорвался на выдох, — что ты со мной сделал?.. Я заставил себя остаться на месте, хотя каждый хищный инстинкт требовал подойти ближе и успокоить её. Терзания внутри вспыхнули с новой, разрушительной силой: я помогаю ей, я прямо сейчас выдаю строжайшие тайны нашей расы, совершая прямое преступление против законов Вольтури. Зачем я это делаю? Потому что предать невиновную, стать палачом в чужой грязной игре для меня оказалось страшнее, чем нарушить приказ Аро. Но цена этой минутной жалости — моя собственная безопасность, моя жизнь. — Послушай меня, — начал я медленно, тщательно взвешивая каждое слово, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно холоднее, отстранённее и безразличнее. — Тебе лучше как можно скорее покинуть эти земли. Затаиться. Тебе еще только предстоит научиться существовать среди людей — скрытно, незаметно, контролируя каждый свой вдох. И ещё… лучше забудь свое настоящее имя. Не называй его никому. Только тем, в ком будешь уверена на все сто процентов. Кому сможешь доверять. Элис замолчала, растерянно глядя на меня, явно не зная, смеяться ей сейчас или плакать. Она безошибочно чувствовала в моих словах и странную заботу, и скрытую угрозу, и жесткое предупреждение, но никак не могла понять, почему этот пугающий мужчина так упорно, ожесточенно держится от неё на расстоянии нескольких метров. — Но… —прошептала она, — как я могу вечно скрываться? — Ты научишься, — я равнодушно пожал плечами, слегка ухмыляясь, хотя внутри всё буквально сжималось от четкого осознания того, какую смертоносную игру я только что затеял за спиной клана. — Время всё расставит по своим местам. Но пока — просто будь чертовски осторожна. И помни: люди враждебны для нас.

***

Повествование от лица Джаспера Когда-то… Пыльная дорога тянулась сквозь выжженные солнцем поля, она казалась поистине бесконечной: узкая просёлочная тропа, изъеденная колёсами обозов, уходила вдаль, туда, где начинались знакомые земли. Я, опираясь на палку, волочил раненную ногу, чувствуя, как каждый шаг тянет меня назад. Но куда сильнее физической боли меня мучили мысли, от которых невозможно было уйти. Действительно ли меня терзала только вина за проигранную войну и погибших солдат? На первый взгляд, всё казалось очевидным: вся эта бойня, в которую я так рьяно бросился на горячую голову, оказалась бессмысленной и беспощадной, как бездонная пропасть. Я вспоминал, как с гордостью носил мундир, как верил в правоту дела и силу Юга, но теперь, когда пепел поражения рассеял все иллюзии, я ясно понимал, что у нас никогда не было и шанса на победу. Однако за этой тяжелой, осязаемой виной выжившего крылось нечто куда более пугающее, в чём я боялся признаться самому себе. Дело было не только в ошибочных идеалах. Меня по-настоящему ужасало то, кем я сам стал на этой войне. Ломая изнутри, меня жгло темное, постыдное воспоминание: в пылу сражений, среди криков и крови, я ловил себя на странном, почти противоестественном упоении боем. Война не просто забрала моих людей — она пробудила в моей душе глухое, хищное начало, силу, которой я радовался, пока верил в правое дело, и которая теперь, в мирной тишине, казалась мне проклятием. Я страдал не от того, что подвёл других, а от страха перед собственной изменившейся сутью. Я вспоминал, как добровольно пришёл в армию: тогда это казалось честью, долгом перед землёй и людьми. Молодой человек, полный амбиций, я гордился званием майора, гордился тем, что мои бойцы шли за мной, верили в меня. Но теперь все эти воспоминания были тяжелым грузом. Какая честь в том, что я привёл их под пули? Какая доблесть в том, что я остался в живых, когда лучшие остались лежать в холодной земле? И всё же, хромая по пустой дороге, я понимал: мои «заслуги» были жестокой насмешкой судьбы не потому, что я выжил. А потому, что эта война навсегда отняла у меня прежнего, человечного Джаспера Уитлока, оставив вместо меня кого-то холодного, опасного и готового к совершенно иной, пугающей жизни. Я так же помнил последний бой: хаос криков, грохот пушек, и как наши ряды, редеющие с каждой минутой, тщетно пытались удержать натиск северян. Тогда я впервые понял — всё кончено. Никакая отвага, никакая дисциплина, никакое южное упрямство не могли остановить армию, за спиной которой стояли фабрики, железные дороги и неисчерпаемые людские ресурсы. «Что мы могли противопоставить им? — горько думал я. — Мы с самого начала были обречены». Поля вокруг встречали меня молчанием: угодья, некогда ухоженные, заросли бурьяном; дома, мимо которых я проходил, стояли полупустые, с забитыми окнами; где-то слышался лай собак, но людей почти не было видно. Война выжгла не только армию, она выжгла жизнь из этих мест. Наконец показались очертания моего родного дома. Сердце болезнечно сжалось — и от радости, и от страха. Я знал: там больше не ждёт мать, её не стало во время моего отсутствия; не ждёт и младший брат, погибший в одной из первых стычек. Даже соседи, некогда приветливые, теперь смотрели на вернувшихся солдат иначе — без прежнего уважения, скорее с усталой жалостью или молчаливым укором. Я остановился у ворот, опустил взгляд на потрескавшиеся доски и понял, что всё, ради чего я жил последние годы, оказалось прахом. Я потерял друзей, семью, потерял смысл и веру. Впереди не было ни славы, ни будущего — лишь горькая тень прошлого и бездонная пустота, которую невозможно заполнить. Ночь стояла душная и неподвижная. Я ворочался на скрипучей кровати, но сон так и не приходил: каждый раз, едва я закрывал глаза, в темноте оживали крики умирающих, запах пороха и крови, лица тех, кого я больше никогда не увидит. Сдавленный стон сорвался с моих губ, и я, не выдержав, поднялся, натянул сапоги и вышел во двор. Луна висела низко, тусклый свет серебрил сухую траву и обнажённые ветви. И вдруг, среди этой тишины, я заметил вдалеке три женские фигуры, они продвигались неспешно, плавно, и в их походке присутствовало что-то странное, будто их ноги едва касались земли. Я нахмурился: женщины, идущие ночью по пустынной дороге, — зрелище непривычное и небезопасное, и я, ведомый привычкой заботиться о слабых, шагнул им навстречу, хотя внутренний голос подсказывал, что в этом есть что-то сомнительное. — Леди, — негромко произнёс я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — позвольте, я провожу вас, ведь в такую пору здесь может быть небезопасно. Фигуры остановились разом, будто по невидимому сигналу. Одна из них, высокая темноволосая женщина с властным взглядом, повернула голову и внимательно посмотрела на меня: её глаза сверкнули странным светом, а улыбка, мелькнувшая на губах, показалась одновременно ласковой и пугающей. Она скользнула взглядом по моему изношенному мундиру, задержалась на шрамах и перевязке, оценила прямую осанку и силу плеч, и, слегка приподняв бровь, обратилась к своим спутницам: — Как думаете, девочки, он нам подойдёт? Две другие переглянулись и окинули меня тем же оценивающим, хищным взглядом, от которого у меня по спине пробежал холодок. Одна из них, белокурая и улыбчивая, почти насмешливо протянула: — Да, подойдёт. Вторая, с узким лицом и горящими глазами, чуть склонила голову набок, будто разглядывала добычу, и произнесла тише, но с той же уверенностью: — Без сомнения. Темноволосая мило улыбнулась, и в этой улыбке скрывалось нечто притягательное, что я на мгновение потерял бдительность, позволив себе почти поверить в её доброжелательность. Но в тот же миг она приблизилась быстрее, чем я мог отшатнуться, её холодные пальцы сомкнулись на моем мужественном плече, и резкая, жгучая боль пронзила шею, когда губы впились в кожу. Силы покидали меня стремительно: ноги дрожали, руки ослабели, а в голове, вместе с острой болью, кружился какой-то странный, сладковатый туман. Я хотел оттолкнуть её, но тело не слушалось, и всё, что оставалось, — это ощущать, как моя жизнь уходит вместе с каждой каплей крови. Когда наконец всё закончилось, женщина медленно отстранилась, провела пальцами по своим губам и стерла алую каплю, блеснувшую в лунном свете. Её глаза сияли торжеством, но на лице вновь появилась мягкая, нежная улыбка. — Зови меня Марией, — улыбнулась она, и в её голосе слышалась одновременно манящая мягкость и ледяная насмешка, в которой заключалась вся неизбежность моего будущего.