Где больше не летают ласточки

Глава 17. Бурлеск Повествование от лица Джаспера Вечер на Бурбон-стрит был похож на нескончаемый карнавал. Улица гудела под удары барабанов, под смех, выкрики зазывал и бесконечный поток джазовых импровизаций, вырывающихся из каждого бара и клуба. Вывески подмигивали разноцветными огнями, толпа теснилась и двигалась единым потоком, прижимаясь друг к другу, проталкиваясь вдоль улицы. Воздух был насыщен запахами — барный виски, карамель попкорна, влажный асфальт после недавнего дождя и лёгкий дым от сигарет. Неон окрашивал лица прохожих в синий, зелёный и розовый; афиши и плакаты звали, манили, обещали развлечений на этот вечер. Музыка лилась со всех сторон — резкая дробь барабана перекрывалась тягучим звуком саксофона, а потом врывалась задорная труба, и всё это складывалось в беспокойную, хаотичную симфонию города. На перекрёстках танцоры кружились прямо на мостовой, юбки взлетали в ритме чарльстона, каблуки звонко выбивали такт, и кто-то хлопал в ладони, поддерживая ритм. В окнах баров мелькали лица — смеющиеся, раскрасневшиеся, полные жажды праздника. Я шагал напряжённо, разглядывая лица прохожих. Мой инстинкт охотника продолжал ловить каждый человеческий вдох, отмечать каждое биение сердца, словно весь город — это бесконечный хоровод уязвимых тел, мимо которых я проходил на расстоянии вытянутой руки. Элис шла чуть впереди, но держала меня за руку так крепко, что я чувствовал её постоянную поддержку: наши пальцы были переплетены, а её большой палец неспешно скользил по тыльной стороне моей ладони, очерчивая круг за кругом — жест, в котором соединялись забота и внимание к деталям. С каждым её движением мои плечи постепенно расслаблялись, дыхание становилось менее резким, а шаг — чуть свободнее. Когда толпа примкнула плотнее, я рефлекторно коснулся её локтя, прижимая её ближе, создавая личное пространство вокруг нас двоих. Элис, поддразнивая меня, качнулась ко мне ещё ближе и рассмеялась. — Спасибо, рыцарь, но я в порядке. Порой она поворачивала голову, чтобы ненарочно прижаться к моему пальто, и это движение было одновременно случайным и неслучайным. Я отвечал короткими взглядами из-под ресниц, в которых пряталась то осторожность, то неявное желание расслабиться рядом с ней. — Видишь ту афишу? — прошептала Элис, указывая подбородком на «Burlesque Tonight», — пойдем посмотрим? Я отпустил лёгкую усмешку, мой голос был глух, но в нём слышалась ирония: — Если ты заставишь меня танцевать на барной стойке, я покину это место первым. Она потянула меня за рукав вниз и ответила прикосновением губ к моей щеке — поцелуй на ходу, короткий и торопливый, который сразу же отразился осторожной улыбкой на моём лице. Внутри зал оказался полутёмным, наполненным тягучей смесью запахов: крепкого алкоголя, дорогих сигар и сладковатого пудрового парфюма, которым щедро обливались танцовщицы за кулисами. Воздух стоял плотной дымкой, казалось, что он наэлектризован в предвкушении зрелища. Ряды круглых столиков, покрытых зелёным сукном, тянулись до самой сцены. На каждом стояла лампа с красным абажуром, отбрасывающим мягкий, интимный свет, отчего лица гостей мерцали в полутьме, как вспыхивающие огоньки в ночи. Публика гудела, как огромный улей. Мужчины в костюмах и шляпах переговаривались вполголоса, то и дело разражались громким хохотом; дамы в блестящих платьях поправляли длинные перчатки, наклонялись друг к другу, чтобы что-то прошептать, и при этом не забывали стрелять глазками по сторонам. Официанты во фраках скользили между столами стремительно и бесшумно, лавируя с подносами, на которых поблескивали бокалы шампанского, хрустальные рюмки и бутылки виски. Элис выбрала место прямо у самой сцены. Лучшего места было не найти. В её движениях не было ни тени скованности — напротив, в них чувствовалась игра, будто она бывала здесь уже много раз. Она аккуратно поправила причёску, положила сумочку на стол и улыбнулась так, будто заранее знала: впереди её ждёт удовольствие. Я, напротив, опустился рядом с осторожностью человека, чуждого всей этой шумной суете. Моя фигура выделялась среди прочих: высоким ростом, военной выправкой и внимательным взглядом, скользящим по разношёрстной публике. И всё же я не отпускал её руки — единственного якоря, удерживающего меня в этой буре красок и голосов. И вот — наступил момент, когда огни в зале один за другим начали гаснуть и вся толпа замерла в едином ожидании. На сцене остался только один прожектор — его луч прорезал мрак и выхватил фигуру ведущего. Он вышел уверенно, с достоинством, как настоящий хозяин вечера. Его фрак сверкал пайетками, отражая свет, а в руке он держал микрофон, блестящий, словно жезл властителя. Он поднял его — и зал сразу замолк. Голос разнёсся по всему пространству, глубокий, раскатистый, способный пробить любую преграду — Дамы и господа! — протянул он, делая театральную паузу. — Приготовьтесь! Сегодняшняя ночь станет для вас особенной, незабываемой, сокрушающей! С этими словами он развёл руки в стороны, широко, как дирижёр, и публика ответила шквалом аплодисментов, смехом и одобрительными возгласами. Свет вспыхнул над сценой, и зал ожил, готовый принять на себя всё, что должно было вот-вот произойти. Оркестр взял резкий аккорд — трубы взвизгнули, саксофон тянул длинную, томную ноту, и пространство наполнилось вибрацией. Занавес дрогнул, будто от порыва ветра, и с шелестом разошёлся в стороны. На сцене появилась первая танцовщица. Её костюм сверкал и переливался всеми оттенками павлиньих перьев — изумрудным, сапфировым, золотым. Каждое движение волновало: плавный поворот бедра, изгиб шеи, танец на каблуках — и зал отвечал восторгом. Юбка искрилась стразами, вспыхивала при каждом её шаге, и публика встречала это низким гулом одобрения, аплодисментами и довольным смехом. Не успела публика перевести дыхание, как на сцену выбежали две дамы, одетые в блестящие корсеты, туго стянутые на талии, и чёрные чулки, блеск которых подхватывал свет рампы. Под ритм саксофона они двигались идеально синхронно, шаг в шаг, зеркаля движения друг друга. Мужчины за столиками поднимали бокалы и свистели так громко, что звук перебивал даже музыку; женщины смеялись, пряча улыбки за кружевными веерами или за сигаретами в длинных мундштуках. Я сидел неподвижно, словно каменная фигура среди взбудораженной толпы. Мой взгляд был устремлён на сцену, но на самом деле я ощущал совсем другое: вихрь чужих эмоций бил по мне, как штормовые волны о скалы. Восторг, азарт, пьяное возбуждение — всё это переплеталось и давило, накатывало на меня с каждой секундой, будто сотни голосов одновременно кричали внутри. Мои пальцы, мёртвой хваткой сжимавшие край сидения, выдавали напряжение сполна. Элис, заметив это, склонилась ко мне ближе. В полумраке её лицо оказалось совсем рядом, и от неё исходило спокойствие. Она прошептала, почти касаясь губами моего уха: — Всё хорошо. Это всего лишь представление. И словно в подтверждение её слов оркестр ударил новыми аккордами, и занавес вновь приподнялся. На цену вышла солистка — в алом корсете, усыпанном блёстками, сияющими, как россыпь драгоценных камней. Её образ был дерзок и властен: длинные ноги в блестящих чулках, волосы, разлетающиеся при каждом движении. Она танцевала всей своей сущностью, будто бросая вызов залу. Каждый её жест был полон вызывающей сексуальности: кокетливый взгляд, покачивание бёдрами, резкий взмах руки. Барабаны бешено гремели, подгоняя ритм, и её танец становился всё стремительнее, всё смелее. В финале она замерла на краю сцены, сорвала с головы блестящую шляпу и, дерзко улыбнувшись, подбросила её в зал. Толпа взорвалась. Аплодисменты, свист, крики — шум был такой, будто сам потолок был готов рухнуть от накала. Люди вскакивали со стульев, хлопали в ладоши, кричали, улюлюкали. Я закрыл глаза, с трудом удерживая себя на месте. Слишком сильным оказался этот вихрь эмоций, слишком непереносимым — чужие чувства пробивались ко мне, лишая дыхания. И только ещё одно лёгкое прикосновение Элис к моей руке вернуло меня в настоящее. Я открыл глаза и увидел её. Она сидела спокойно, словно весь этот блеск и шум, все искры, музыка и аплодисменты существовали исключительно ради неё одной. Её улыбка сияла ярче огней на сцене, и на фоне всего этого безумия она выглядела настоящей королевой вечера. Шоу закончилось. Мы вышли на улицу, и тяжёлый, густой воздух Бурбон-стрит обрушился на нас сразу: запах сигаретного дыма смешивался с ароматами жареной еды и дешёвых духов; в шуме толпы тонули отдельные голоса, а музыка из десятков баров накладывалась друг на друга, превращаясь в непрерывный гул, от которого у меня стучало в висках. Я остановился, пытаясь взять себя в руки, будто чужая радость и возбуждение, собранные мною за вечер, не находили выхода и продолжали жечь изнутри. Элис, заметив, как я замер, подняла на меня глаза — ясные, такие глубокие, что на их фоне весь хаос улицы казался не больше чем миражом. И в этот миг я не выдержал: резко, шаг за шагом приблизился к ней, прижал её к прохладной кирпичной кладке и накрыл её губы своим поцелуем — долгим, требовательным, лишённым привычной мягкости, с которой я обычно прикасался к ней, но полным отчаяния, словно в этих нескольких минутах я искал спасение от собственного безумия. Элис не отстранилась — напротив, её руки легли мне на плечи, и в её ответе не было ни удивления, ни страха: лишь готовность принять меня таким, какой я есть, со всей моей жаждой, болью и внутренними зияющими ранами. Я углублял поцелуй, не сбавляя напор, пока вокруг не перестало существовать ничего, кроме её дыхания и её тепла, и только когда эмоции постепенно отпустили, уступив место глухой тишине, я позволил себе немного ослабить хватку. Наши лбы соприкоснулись, дыхание смешалось, и я, закрыв глаза, прошептал низким голосом, в котором были слышны усталость и облегчение — Прости. Я не должен был. Элис чуть улыбнулась. Она видела все мои сомнения, страхи и метания, которые я пытался загнать обратно, и ответила с лёгкой ноткой тепла, которого хватило, чтобы меня усмирить — Не нужно извиняться, Джаспер. Я тоже виновата. Не стоило тебя сюда приводить. Я открыл глаза и встретился с её взглядом, в котором отражался свет уличных фонарей, огней баров и самой ночи — густой и прохладной, такой, что казалось, будто каждый звук и каждый отблеск принадлежали только нам двоим. Я впервые за долгое время ощутил, что можно не держать себя в постоянной броне, что можно просто быть рядом с ней. — Если бы не ты, я не сдержал бы себя. Элис лишь слегка прижала ладонь к моей щеке и улыбнулась, словно говоря без слов: «Всё хорошо. Я здесь». Мы стояли ещё какое-то время, но постепенно шум улицы снова начал прорезаться. Элис первой взяла меня за руку, и я, к собственному удивлению, не только не отстранился, но и позволил себе крепче переплести пальцы с её. Мы двигались по улице, и толпа сомкнулась вокруг нас, но теперь я не ощущал привычной угрозы, не слышал навязчивого шума эмоций, которые обычно врезались в меня слишком остро; напротив, я чувствовал, как лёгкий смех прохожих растворялся где-то на поверхности, не задевая меня, как чужая радость становилась фоном, а не наваждением. Мы остановились у края улицы, где под тусклым фонарём стоял мужчина с кларнетом — высокий, темнокожий, с чуть седеющими висками и руками, чьи пальцы двигались легко и уверенно. Музыка, которую он играл, совсем не была похожа на шум барабанов и трубы из баров; в ней было что-то грустное и мелодичное. Элис задержалась, и я уже понимал: пройти мимо она не согласится. Мы стояли и слушали, пока поток прохожих обтекал нас, и лишь когда мелодия стихла, музыкант посмотрел на нас, прищурился и, словно шутя, произнёс: — Эй, снежок. Тебе джаз по душе? Я замер, слишком хорошо понимая, какое прошлое лежало за моими плечами и какое настоящее стояло перед нами. Мои губы дрогнули, будто я искал слова, и в конце концов я ответил негромко, но с той прямотой, которая рождается только из боли: — Раньше я бы сказал «нет». Я жил в мире, где музыка и люди, подобные вам, считались кем-то… самобытным... и я сражался за то, чтобы этот мир оставался прежним. Музыкант поднял бровь, но смолчал, ожидая продолжения. Я опустил глаза, будто признавался в грехе: — И только много лет спустя я понял, что тот мир был построен на ненависти. А ваша музыка… она для всех. И, может быть, впервые за долгие годы я хочу вот так остановиться и просто послушать. Отвечая на ваш вопрос... полагаю, да. Мне нравится джаз. На лице музыканта появилась неторопливая улыбка, в которой не было ни осуждения, ни высокомерия — лишь осознание того, что люди меняются, если им дать шанс. — Вот и славно, — произнёс он негромко, вновь поднося кларнет к губам. — Джаз придумали такие же люди, как я, у которых в своё время отнимали всё, что можно. Но музыку отнять не вышло. Она и осталась нашей свободой. Я на мгновение отвёл взгляд, будто слова музыканта задели за живое, и пальцы мои крепче сжали ладонь Элис. Я не ответил — не потому что нечего было сказать, а потому что любые слова казались слишком глупыми рядом с этой простой истиной. Музыкант снова начал свою мелодию, и в тусклом свете фонаря я стоял неподвижно, прислушивался и позволял себе немного отвлечься.