Где больше не летают ласточки

Повествование от лица Джаспера Я слишком долго обманывал себя, полагая, что честь и безупречность поступков способны удержать человека от падения, будто репутация — это прочный щит, а не жалкая декорация, за которой скрывается всё та же грязь, что в большинстве из нас. Мне казалось, что есть некий свод правил, фундамент, на котором держится порядочность, и что, потеряв его, человек неминуемо катится вниз, теряя уважение к себе и всякую точку опоры. Но истина оказалась кощунственно проста: законность — фикция, ширма, которая работает только потому, что большинство трусливо соглашается верить в её силу, а стоит кому-то разорвать эту условность — и весь порядок летит к чёрту, оголяя первобытный хаос. И самое гадкое — я верил, что всё устроено иначе. Верил, что честность спасает. А на деле она делает тебя удобным. Удобным для системы, для начальства, для любого, кто готов использовать твою верность как повод бросить тебя в мясорубку и потом назвать героем, когда от тебя останется лишь имя на камне. Вечность, которой меня наградила проклятая кровь, разложила этот юношеский идеализм на мелкие фрагменты и заставила всё-таки признать: куда страшнее самого беззакония — моя вера в его невозможность. Я видел, как законы превращаются в пыль под ногами тех, кто по-настоящему обладает властью; как добродетель покупается и продаётся; как люди, некогда клявшиеся в преданности, с лёгкостью забывают свои клятвы, стоит им оказаться на краю пропасти. Время, когда-то казавшееся союзником, стало для меня мучительным лабиринтом без выхода, где нет ни правил, ни справедливости, а единственный закон звучит просто: выживай любой ценой. Я вижу мир, где любая печать покупается, где любая подпись подделывается, где честный человек мгновенно становится жертвой, если не соглашается играть по этим грязным, негласным правилам. Поэтому я решил: моя честь не в бумагах и не в чужом признании, она только в том, чтобы не предать самого себя, даже если для этого приходится лгать, покупать, запугивать и идти по краю, который когда-то считал запретным. Выживание требует... определенных компромиссов, которые когда-то казались мне немыслимыми. Я вынужден наблюдать, как мир, который я когда-то защищал оружием и кровью, погружается в хаос и лицемерие. Я вижу, как люди продают документы, имена и судьбы, как порядок превращается в средство заработка для хитрых и беспринципных. Потому я научился маскироваться, научился притворяться, что принимаю законы теневого мира, но внутри я по-прежнему остаюсь человеком, который знает цену слову, цену долгу, цену чести. Несколько месяцев назад — Вы понимаете, что идёте на преступление? — спросил фальсификатор прямо и не особо церемонясь, не подбирая слов и даже не поддаваясь учтивой риторике, от которой в таких делах только хуже. — Понимаем, — ответил я коротко. — Тогда давайте начистоту: я не благотворитель, — продолжил он, складывая пальцы в замок, — я делаю то, за что другие бояться взяться, и беру за это достойную плату. Но вы должны понять, что для меня это такой же риск, как и для вас, поэтому деньги — не главное. — Что вы имеете ввиду? — задала уточняющий вопрос Элис. — Отсутствие глупостей, если коротко. Не буду прикрывать тех, кто делает глупости и разгребать проблемы, которые вы сами себе учинили. — Хорошо. У нас нет выбора. Нам нужен всего лишь один шанс. — сообщил я. — Шанс даю, гарантий не даю, — сухо произнёс мужчина и положил на стол папку, тон его голоса не терпел возражений. — И имейте в виду: я умею ждать и умею напоминать о себе. — Вы сейчас угрожаете? — округлила глаза Элис. — Дорогуша… я констатирую риски. Деньги — в оговорённом размере, фотографии и желаемые данные — давайте сразу, иначе теряете время. — Мы принесём то, что нужно, — сказал я. — Но нам важно ещё одно: срок. Чем быстрее — тем лучше. — Конечно, — он сдержанно улыбнулся, и в этой улыбке не было ни грамма доброты, — но быстрые сроки дороже и риск выше. И еще кое-что… если кто-то начнёт копать глубже, правда может выйти наружу. При малейшем упоминании моего имени… Я сделал шаг навстречу и уверил: — Будьте уверены, мы не собираемся чинить вам проблемы. Техас, 1949 Настоящее время Мы с Элис въехали на территорию, миновав шлагбаум. Машина плавно покатилась по идеально ровному асфальту, выхваченному из темноты резким светом прожекторов. Дорога вела мимо ангара с техникой, откуда доносился звонкий металлический лязг — кто-то до поздней ночи ремонтировал бронемашину. Несколько солдат в форме бросили быстрый взгляд на наш «Бьюик-универсал», но не придали ему никакого значения. Офицер в сопровождении жены на базе не был редкостью, особенно если речь шла о человеке с новым назначением. «Смертные видят лишь то, что им дозволено видеть их узким зрением», — подумал я, сжимая руками руль. Мой разум, привыкший к законам войны со времен Конфедерации, лихорадочно сканировал пространство вокруг. Каждый прожектор, каждый часовой на вышке, каждая тень у кирпичных стен казались мне фигурами в затянувшейся шахматной партии, где ставкой была наша совместная вечность. Проникнуть на закрытый военный объект США в разгар назревающей Холодной войны со стороны казалось безумием. Но для меня это был единственный логичный шаг. Скрываться в заболоченных лесах Орлеана, подобно диким кочевникам, значило подставить себя под удар Деметрия или безжалостной свиты Аро. Вольтури привыкли искать отступников в темных углах, в городских трущобах или среди прочих кланов, если они вообще существовали. Но они никогда бы не подумали искать древних существ под слепящим светом армейских прожекторов, в самом сердце строго охраняемого гнезда смертных. У входа в штаб нас встретил дежурный в аккуратно выглаженной форме. Он окинул взглядом наши документы, ненадолго задержавшись на гербовой печати и подписи. Бумага выглядела безупречно достоверной. Я не отводил взгляда, долго разглядывая военного, и этого секундного давления хватило: лейтенант вернул удостоверение с почтительным «Сэр», даже не сделав дежурного звонка для подтверждения. Я мысленно коснулся эмоций парня и ощутил лишь привычный спектр: усталость, рутину и глубокое, впитанное с присягой уважение к старшему по званию. Фальшивые бланки, купленные у подпольного дельца несколько месяцев назад, сработали идеально. Элис всё это время играла свою роль безупречно. Никто бы не усомнился, что передо мной жена офицера — та, кто привыкла преданно сопровождать мужа повсюду. Её дружелюбие только усиливало маскировку: обычная семейная пара, вернувшаяся на базу по долгу службы. «Если бы они только знали, какая колоссальная сила сокрыта в этом хрупком теле», — я бросил на нее короткий, скрытный взгляд. Дар Элис пугал меня, но так же восхищал. Её видения были не просто туманными картинками грядущего — они служили нашим единственным надежным компасом в этой мгле. Я отчетливо помнил, как несколько дней назад Элис застыла, уставившись в пустоту, и в деталях описала мне этот коридор, этот пропускной пункт и даже звания солдат, которых мы здесь встретим. Она видела, как Аро, взбешенный обманом Деметрия, отправил Джейн и Алека на охоту; видела, как Джеймс перед смертью выдал её имя. Она созерцала крушение всех наших планов, если мы попытаемся сунуться к Калленам раньше времени. Но одно, как я узнал позже, она всё же упустила... Её пророчества были абсолютным оружием, в корне ломающим стратегию Вольтури. Аро карал за уже совершенное, Элис же побеждала до первого выстрела. И я мысленно поклялся себе, что уберегу этот чистый дар от грязных рук повелителя Вольтерры, даже если мне придется превратить всю эту базу в пепелище. — Ты снова среди своих, — прошептала Элис, чуть склонившись ко мне, и её улыбка на миг стала теплее. На повороте очередного коридора нам навстречу попался капрал с подносом, доверху нагруженным пластиковыми стаканчиками с кофе. Видно было, что парень очень спешил — один неверный шаг, и катастрофа неминуема. Я отступил в сторону, и Элис, мгновенно последовав моему примеру, отошла подальше к стене. Капрал, увидев перед собой «офицера» и его жену, судорожно попытался отдать честь… и едва не вылил половину обжигающего кофе себе на сапоги. — Спокойно, солдат, — хрипло произнёс я, протянув руку и вовремя удерживая поднос от падения. — Береги припасы, это стратегический ресурс. Капрал густо вспыхнул, заулыбался глуповатой от смущения улыбкой и, пробормотав что-то наподобие «да, сэр», поспешно убежал прочь, оставив за собой густой аромат дешёвой арабики. Элис едва сдержала смешок. — Вот видишь? Даже спустя столько лет у тебя всё ещё получается внушать благоговейный ужас, — прошептала она, и её глаза весело сверкнули озорством. Я покосился на нее, не меняя строгой армейской осанки. — Это не благоговейный ужас. Это привычка подчинённого: видеть офицера и ожидать приказа. Даже если приказ будет самым нелепым. — К примеру? — Элис прищурилась, в её голосе зазвучала явная насмешка. — «Пронести кофе через весь коридор, не пролив ни капли». — Я скосил взгляд в сторону поворота, где только что исчез капрал. — Похоже, он выполнял именно такую важную миссию. Элис прыснула, аккуратно прикрыв рот рукой. — И ты бы точно не выдержал и поставил ему «неуд» за пятно на форме. — За пятно — да. — Я чуть усмехнулся краем губ, но тут же вновь вернул на лицо суровую маску. — Солдат обязан выглядеть так, чтобы даже враг завидовал его умению держаться. Элис скользнула по мне внимательным взглядом и тихо заметила: — Интересно… а на кого в таком случае должен равняться майор? — На тех, кто идёт за ним, — спокойно ответил я. — Командный дух очень важен. «Я поведу тебя сквозь эти годы, Элис. Чего бы мне это ни стоило», — добавил я про себя. В моей груди крепла глухая, защитная ярость. Я слишком долго был безвольной марионеткой в руках Марии, слишком долго проливал чужую кровь на юге за сомнительные, никчемные территории. Теперь у меня наконец-то была истинная цель — защитить девушку, которая вернула мне остатки души. Если Аро решит явиться сюда лично со всей своей элитной гвардией, я заставлю его захлебнуться в огне этой цитадели смертных, но не отдам её. — Тогда продолжай, майор. Я твоя лучшая напарница. Я чуть склонил голову, мой взгляд стал внимательным, почти испытательным. — Напарница? Хм. Больше похожа на соучастницу. Элис медленно провела кончиком пальцев по моему рукаву, будто невзначай. — Соучастница звучит куда интереснее. Особенно если речь идёт о военных тайнах. — В таком случае, миссис Уитлок, прошу соблюдать строгую конспирацию. — А если я вдруг решу тебя выдать? — её голос стал заметно глуше. Я наклонился ближе, так что мой голос прозвучал совсем интимно: — Тогда мне придётся… применить жесткие дисциплинарные меры. Она встретила мой взгляд, и её глаза снова вспыхнули чистым озорством. — Вот это уже звучит как провокация, сэр. Я остановился. На какое-то мгновение весь этот безликий коридор, с его тусклым желтоватым светом и далекими звуками шагов патрульных солдат, как будто полностью отошёл на задний план. Я сделал короткий шаг на сближение. И ещё один. Моя рука поднялась, пальцы едва коснулись подбородка Элис. Она взглянула прямо на меня из-под пушистых ресниц, и её дыхание стало чуть глубже. Расстояние между нами сократилось до нескольких сантиметров, и весь остальной мир окончательно перестал иметь значение. Только мягкое дыхание Элис и её глаза, внимательные и озорные одновременно, удерживали меня в этой реальности. — Э-э… сэр! — чужой голос вдруг прозвучал резко и пронзительно прямо над ухом. Я внутренне вздрогнул от неожиданности, мгновенно перестраивая фокус. Солдат стоял посреди коридора, растерянно держа в руках массивную папку, и очевидно никак не ожидал увидеть «офицера с женой» в столь явной близости друг к другу. Элис едва заметно улыбнулась уголками губ, а я плавно отстранился, выпрямился во весь рост и сдержанно, холодно кивнул застывшему солдату: — Продолжайте выполнять свои обязанности, капрал. Парень, стремительно краснея до самых ушей, быстро обошёл нас по стеночке и скрылся, а коридор снова наполнился привычной армейской суетой.

***

Вечернее небо на западе ещё хранило следы уходящего солнца — тонкую полоску алого, медленно растворяющегося в серо-синих тонах. Тихий берег Вашингтона был окутан вечерним туманом: из воды поднимались лёгкие белёсые полосы, стелились по влажному песку и поднимались выше, растворяясь среди хвойных деревьев. В воздухе смешивались терпкий запах смолы и солёное дыхание моря, а над головой медленно кружили чайки, крича гортанно и тревожно. Море гулко отзывалось на их крики. Волны накатывали равномерно, то откатываясь назад, обнажая влажный песок, то с тихим вздохом накрывая его новой пеной. Карлайл стоял на границе песка и леса, неподвижный и собранный, — его силуэт чётко вырисовывался на бледном фоне тумана; лицо сохраняло спокойствие, но за ним пряталась железная воля, рожденная не стремлением к господству, а твердой решимостью защитить тех, кого он считал семьёй. В ясных глазах отражался свет уходящего дня и тяжесть решения, что он принес с собой сюда, сознавая, как каждое произнесённое слово может лечь камнем в основание мира или, напротив, посеять искру войны. Напротив возвышался Эфраим Блэк — вождь квилетов, широкий в плечах и тяжёлый в движениях; крепкие плечи и мускулистое тело, неподвижное лицо, высеченное суровыми линиями, — всё в нём говорило о силе, рождённой не иначе как в бою; а тёмные глаза, в которых горело не столько пламя гнева, сколько неприязнь, смотрели на Карлайла так, будто давали последнюю возможность доказать, что тот достоин мира. Люди племени держались позади, настороженно и молчаливо, выстраивая перед собой невидимую стену, за которой стояли вековые страхи и память крови. Карлайл был совершенно один, но это одиночество не делало его слабым; напротив, оно придавало ему уверенность в словах и действиях, ведь в конце концов, он сделает всё, что от него сегодня зависит. Туман становился гуще, окутывая фигуры и смягчая линии горизонта. Лес казался безмолвным свидетелем, море — древним судьёй, а небо, медленно затягивающееся тучами, — очевидцем клятвы, которая вот-вот должна была прозвучать. — Мы не ищем войны, — первым прорезал тишину Карлайл, его голос сливался с шёпотом прибоя; — мой клан… живёт иначе, чем те, кого вы привыкли называть нашими сородичами, и потому нам не нужна человеческая кровь. Эфраим вскинул голову, его ответ прозвучал сквозь зубы: — Слова мало что значат, хладный… ведь люди, в конце концов, многое забывают, а мы —квилеты, единственные, кто может им открыть глаза. Если хоть один из твоих нарушит эту клятву, мы немедленно развяжем войну. Карлайл кивнул, принимая сказанное, и продолжил, не спеша: — Я пришёл с миром… и предложением, которое должно закрепить доверие между враждующими племенами: мы воздержимся от укусов людей — не будет ни убийств, ни превращений, и ни один из нас не пересечёт границу ваших земель. Взамен вы сохраните тайну о нашей природе и оставите нас в покое. Эти слова повисли в воздухе, и на минуту лес, казалось, притих — ветви больше не шуршали, а волны потеряли привычный шум; Эфраим долго молчал, всматриваясь в туман, будто выискивая в нём ответ, и лишь потом вкрадчиво произнёс: — Если хладные сдержат слово, мы не будем препятствовать вам, и мир сохранится, но знай — он очень, очень… не крепок, и договор держится только на обоюдном желании не вступать в конфликт. — Я обещаю: мы не нарушим этого договора. Туман сгущался, скрывая фигуры на берегу, и казалось, природа старается утаить от посторонних глаз рождение хрупкого союза; так два мира обрели новую форму сосуществования, и именно это соглашение даст Калленам право в дальнейшем жить в относительном мире. Эфраим ещё долго молчал, глядя в туманную даль, и, наконец, заговорил. — Несколько месяцев назад оборотень из нашего племени встретил трёх кровососов, — произнёс он, — стычки было не избежать. Карлайл вслушивался молча, и только плотно сжатые пальцы выдавали напряжение. — Он покромсал одного, — продолжил вождь, — но, видимо, недостаточно. Ему помогли бежать. Двое других, судя по следам, направились на юг, туда, где границы наших земель заканчиваются и где мы уже не можем их контролировать. И кто знает, что будет дальше: люди в тех краях слишком беспечны. — Мне жаль, — наконец произнёс Карлайл, — но это ещё одно доказательство того, что мы не все одинаковы. Каллены держатся подальше от тех, кто ищет крови. — Посмотрим, — коротко отозвался Эфраим. — Договор будет держаться ровно столько, пока твои слова не утратят смысл сказанного. Несколько месяцев назад Лес был густым и непроходимым, пропитанным запахом хвои и влажной земли. В тяжёлом воздухе явственно чувствовался знакомый металлический привкус крови, который не оставлял Викторию в покое и вёл её, как путеводная нить. Между высокими стволами деревьев клубился влажный вечерний туман, пряча каждую тропу и каждый поворот, но она почти не замечала ни коряг под ногами, ни хлёстких ударов веток по лицу, которые так же цеплялись за кудрявые волосы, потому что всё её существо было сосредоточено на одном — найти его, пока не стало слишком поздно. И вот — среди поваленных ветвей, на мягкой подстилке хвои, она увидела его. Джеймс лежал неподвижно. Его кожа, обычно белая и гладкая, теперь была исполосована следами схватки, а на виске темнел влажный след от удара. Всё тело было в укусах, изранено. Виктория в одно мгновение ощутила такую боль, что её грудь, казавшаяся холодной и каменной, сжалась в тисках. Она бросилась к нему, рухнув на колени, её тонкие пальцы подрагивали, касаясь его мертвенно бледного лица, его холодной щеки, которая никогда прежде не казалась ей такой неживой. — Любимый… — шёпот сорвался с её губ, и в нём не было ни хитрости, ни притворства, только неприкрытый страх и отчаянная нежность. — Я здесь… теперь всё будет хорошо… Тишину прорезал протяжный вой, внезапный и ужасающий, как раскат грома. Виктория вздрогнула, её алые глаза метнулись в сторону звука. Те, кого они всегда считали опасными противниками, уже близко. Она вскинула голову, глаза её вспыхнули огнём, но во взгляде больше не было привычной дерзости — только бешеное желание защитить Джеймса от угрозы, даже если для этого придётся бросить вызов чему-то могущественному. — Ты не оставишь меня, слышишь? — её голос снова сорвался. — Я не дам тебе исчезнуть, не позволю никому забрать тебя у меня… Она подхватила его, взвалила на свои узкие плечи, и сила любви придала её движениям яростную решимость. Каждый шаг отдавался болью в теле, но Виктория не чувствовала этой тяжести, потому что с каждой секундой внутри неё крепла одна единственная мысль: она несёт не просто раненое тело, она несёт свою жизнь, свою судьбу, всё то, ради чего стоило существовать в этом холодном мире. — Потерпи немного... Мы обязательно выберемся.