Где больше не летают ласточки

Над горизонтом простиралось чистое, высокое небо — голубое и прозрачное, под цвет моих собственных глаз, и тёплые лучи солнца щедро заливали всё вокруг золотистым сиянием. По равнине тянулось море зелени: высокая трава колыхалась под нежным касанием ветра, лаская подол моего нежно-голубого платья. Ткань взлетала в такт моим движениям, а светлые волнистые волосы растрепались, облаком ложась на плечи. Между стеблями яркими мазками вспыхивали полевые цветы — алые, голубые, жёлтые, — и каждый лепесток сиял на солнце, обнажая природную красоту. Было в этом пейзаже что-то неодолимо жизнеутверждающее. Каждая травинка, каждая пылинка в воздухе, каждый солнечный отблеск молвили хором — жизнь продолжается, и её невозможно остановить. Я мчалась по полю, сквозь этот безмолвный простор, чувствуя себя легкой и почти счастливой. Я раскинула руки, словно хрупкие крылья, ловя ветер широкими рукавами своего голубого платья, и мой девичий голос понесся вдаль: — Ма-ма! Ма-ма, смотри! Я обернулась к ней, ожидая увидеть улыбку, однако вместо солнечного, цветущего луга мои глаза упёрлись в иное зрелище. Передными глазами теперь простиралось выжженное, безжизненное пространство, где черная, обугленная земля ещё дымилась, как после страшного пожара, а вдали чернели остовы деревьев, торчащие в небо прямо обугленными скелетами. С их голых ветвей, будто сговорившись, сорвалась стая ворон, и тяжёлые крылья захлопали в воздухе, а пронзительное «кар-кар» смешалось с моим детским смехом. — Ка-а-рр! Ка-а-рр! Мгновение — и тьма от множества крыльев легла на поле, словно кто-то задул солнце, как свечу. Над горизонтом тянулось тяжёлое, свинцовое небо — низкое, гнетущее, давящее на землю всей своей безысходной тяжестью. Редкие полосы света пробивались сквозь него, но в этих лучах уже не было тепла: они не согревали, а лишь обнажали мёртвый пейзаж, высвечивая пустоту и тлен. Ветер, сухой и жестокий, метался по равнине, поднимая облака пыли, пачкая мое светлое платье и закручивая их в вихри. Листья и стебли качались, изгибались, и скорбели, склоняясь друг к другу в молчаливом сочувствии. Но я по-прежнему кружилась и кружилась, ничего не замечая, перебирая пальцами светлые волнистые пряди, лезущие в лицо, и хлопала в ладоши, смеясь с такой радостной безмятежностью, которая становилась пугающей. — Смотри, мама! — смеялась я, подхватывая испачканные в золе голубые юбки и кружась по обугленной земле. — Я бегаю быстро, как ты любила! Смех множился, раскатывался по земле, становился всё громче, заглушая и карканье, и шорохи ветра, и казалось, что уже не я смеюсь, а поле надсмехается, сама чёрная земля, сама мёртвая пустота вокруг обрела голос. Сознание стало тонуть в этом звоне, и чья-то жестокая рука опустила на самое дно камень и безжалостно приковала его к моей ноге железной цепью. И теперь он беспощадно тянул меня вниз, всё глубже и дальше, в отвратительную, бездонную тьму, где не было ни звука, ни воздуха, ни света. — Мамочка? — мой голос дрогнул, и смех на мгновение оборвался. — Ты ведь здесь… правда? Я не знала, не ведала, откуда ползут эти воспоминания. Они приходили, как старые не зажитые раны, сами по себе, без малейшего предупреждения, и рвались наружу, оставляя после себя терпкий вкус горечи. В памяти вспыхивала кухня, залитая жёлтым ламповым светом, который делал пространство тесным и душным. Я видела, как он, шатаясь от выпитого, нависал над матерью, бросая резкие слова, которые били сильнее ударов плети. Его глаза, налитые кровью, горели не ненавистью даже, а звериной жестокостью, которая всегда рождалась в нём из бессилия и злобы на собственную жизнь. — Сколько можно повторять… Это всё из-за тебя! Посмотри, кого вырастила, безмозглая курица! — кричал он, и рука его, сжатая в кулак, ударила по столу так, что тарелки подпрыгнули и одна из них разбилась, осыпав пол белыми осколками. Плечи матери мелко дрожали, и в её глазах проглядывала усталость от бесконечных перебранок, такая глубокая, что казалось, будто она больше не чувствует нападок, а лишь принимает их как данность. Она пыталась отвечать спокойно и не переходить на личности, но каждое слово было высмеяно и перевернуто на сто восемьдесят градусов. Я, тогда ещё двенадцатилетний подросток, стояла у стены, не смея вмешаться. Я отчаянно хотела броситься вперёд — в попытке защитить её, но знала: одно неверное слово под горячую руку может обернуться новой вспышкой ярости, и тогда уже достанется мне. Я сжимала руки в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, а сердце бешено билось, как пойманная птица. Когда он обрушил на мать первый удар, я не издала ни звука — мой голос, сорвавшийся, так и остался тяжёлым комом в горле. От этого становилось только мучительнее, потому что вся боль, весь ужас и бессильная ярость рвались наружу, но не находили выхода. Я стояла, вцепившись костяшками пальцев в стену, широко распахнув свои испуганные глаза, и наблюдала, как его тень накрывает мать, как черное крыло коршуна, а каждое новое движение превращается в очередной сильный удар. В его лице не осталось ничего человеческого: ни раскаяния, ни сомнений, ни мук совести — только пустота, как у зверя, для которого жестокость стала привычным инстинктом. И когда он наконец посмотрел на меня, этот взгляд мог означать только одно: «Если кому-нибудь расскажешь, тебя постигнет та же участь». В животе уже поднималась тошнотворная волна, горло сжалось так, что казалось, я задыхаюсь, а воздух вокруг стал густым и тяжелым, его невозможно было вдыхать. Мир сужался до тесной кухни, запаха крови и хриплого дыхания матери, до хруста костей под чужими ударами. Моё собственное тело предало меня: согнувшись пополам, я зажала рот рукой, скрывая лицо за светлыми волнами волос, но слёзы уже катились наружу горячими, жгучими струйками. — Мама… мама… мама…

***

— Элис! Элис!!! — чей-то голос рвал пространство вокруг меня. Настойчивый, небезразличный, но такой далекий, словно доносился сквозь толщу тяжелой, плотной воды. Кто-то звал меня? Меня ли? Я не знала, не могла вспомнить. С каждым новым эхом мое собственное имя казалось мне чужим, как будто оно и в самом деле принадлежало другой девушке. Мой сон был сладок и тягуч, как липкий мёд диких пчел, и я отчаянно не хотела вырываться из этой грёзы. Мне чудилось, что я плыву сквозь мягкое сияние, в котором было так умиротворенно, тепло и легко. Этот сон длился целую вечность, он не имел конца и края, как река без берегов. В нем витала обманчивая гармония — такая, наверное, накрывает человека в последние мгновения жизни, когда он вдруг на долю секунды чувствует полное расслабление и эйфорию. — Элис… — снова позвали меня, не унимаясь, но на этот раз тише, умоляюще. От этого жалобного звука мне стало некомфортно. Я не хотела просыпаться. Пробуждение грозило очередной оглушительной болью и пронизывающим холодом. Зачем мне возвращаться туда, где всё так трудно? Там ведь меня ждут страдания, воспоминания, которые режут сердце, и будущее, полное пугающей неизвестности. Здесь же всё было тихо: никаких тяжёлых мыслей, никаких разочарований, только ласковое небытие, в котором можно утонуть и забыться. Разве не лучше остаться тут — где не нужно ни за что бороться, где можно просто быть и наконец перестать чувствовать эту вечную, неподъемную тяжесть? Я знала — вернее, чувствовала каждой клеточкой тела, — что мне нельзя открывать глаза. Ещё не время. Но зов не утихал. Он становился резче, бился о мое медленное сознание, как испуганная птица о стекло, оставляя глубокие царапины на гладкой поверхности сна. — Элис!!! Элис!!! — теперь голос прозвучал почти что рядом, оглушительно громко, и мое сердце сжалось, будто кто-то холодными пальцами стиснул его в кулаке. Я попыталась отвернуться от звука, сделать вид, что зовут не меня, а кого-то другого с похожим именем. Но голос навязчиво преследовал, рвался из пустоты. Внезапно в этой тишине раздался резкий лязг — цепь, прикованная к моей ноге и натянутая до предела, дёрнулась и звякнула. Я почувствовала: я достигла самого дна. Первое, что охватило меня, была мгновенная паника. Но чего мне было бояться, если до этого сахарного, медового сна казалось, что ничего и не существовало вовсе? Медленно, с тем же тяжёлым нежеланием, с каким просыпается уставший, измученный ребёнок, я всё же разомкнула веки. Свет, ворвавшийся в сознание, был острым, обжигающе-ярким. Он безжалостно разрезал тьму на мельчайшие осколки, и перед моими глазами закружились крошечные искры, похожие на холодные, далекие звёзды. Дорога к поверхности оказалась мучительно долгой. Мимо меня проплывали тягучие, цепкие наросты, будто склизкие водоросли, впивавшиеся в кожу. В этой мути мелькали силуэты, казавшиеся смутно знакомыми, но в ту же секунду они растворялись в пустоте. С каждым взмахом, с каждым преодоленным метром зыбкая пелена сна уступала место давящей тяжести пробуждения. Вместе с ней внутри росло липкое ощущение непоправимости происходящего. Я жадно втянула в себя остатки воздуха и, оттолкнувшись от дна, рванулась наверх, к свету. В этот миг цепь содрогнулась, загудела пронзительно и страшно; металл натянулся до предела и, не выдержав, со звоном разлетелся на мелкие звенья, уносимые обратно в темноту. Я всё же рискнула оглянуться вниз, чтобы убедиться, что ничто больше не держит меня на глубине. Но из темной толщи воды, словно из тусклого зеркала, на меня глянуло мое собственное отражение. На меня смотрела девушка с бледным лицом, в нежно-голубом платье, чьи светлые волнистые волосы колыхались в воде, а большие голубые глаза были полны невыразимой печали. И это отражение… улыбалось мне. И тогда голос, который прежде казался таким далеким, теперь прозвучал вкрадчиво, вшептываясь прямо в мое израненное сердце: «Мне тебя невыносимо не хватает». В этом шёпоте было столько подлинной нежности и любви, что у меня больше не нашлось причин сопротивляться. Я поплыла наверх, навстречу своей боли и тому, кто так отчаянно меня ждал.