Где больше не летают ласточки

Повествование от лица Виктории Ты не ожидал встретить меня здесь, правда? И всё же — вот я, перед тобой: не ангел и не спаситель, и уж точно не та, кто подарит тебе надежду. Моя природа иная — я забираю, подчиняю, срываю иллюзии, как шелуху; мне не нужно твоё расположение, мне достаточно одного — твоего внимания, которым я уже завладела. Другие будут шептать тебе сладкие сказки о вечной любви, о жертвенности, о спасении, будут наряжать себя в крылья и обвинять меня, выставляя чудовищем, умоляя тебя отвернуться; они исказят правду, вырвут мои слова из контекста, потому что боятся, что ты им не поверишь. Я же говорю с тобой честно: сила рождается не из милосердия, а из жажды, из желания, из безжалостного стремления брать то, чего хочешь. Ты можешь продолжать лелеять самообман, верить им и поливать меня помоями, но знай — твои попытки сопротивляться бессмысленны. Ты уже в моей ловушке. Лондон, 1920 Ночь в Лондоне выдалась влажной, туман стелился так низко, что скрывал дома по обе стороны улицы, превращая их в размывающиеся силуэты. Фонари мерцали тусклым светом, стекло которых помутнело от сырости, и казалось, что даже их жёлтые отсветы бессильны разогнать густую мглу. От меня тянулся едва уловимый шлейф — апельсин с мягкой ванилью, тёплая амбра, тонкий мускус и сухой кедр, растворяющиеся в сыром воздухе ночи. Мокрые камни мостовой предательски скользили под каблуками, и каждый мой шаг отскакивал от суровых стен города и рикошетил отчётливым эхом. Я шла размеренно, без суеты, но внутри уже крепло нехорошее предчувствие, потому что шаги за спиной не оставляли сомнений: меня преследовали. Позади тянулись пятеро пьяниц, их дешёвая обувь грубо чеканила камень под ногами. Забавно, что мужчины даже не пытались скрываться: им казалось, что численность делает их сильнее, и они, сбившись в шумную кучку, переговаривались короткими фразами, приближаясь всё ближе… и ближе. Но наивно думать, что пятеро против одной — это победа; я же знала, что пятеро против меня — это верное поражение. Их самоуверенность росла с каждой минутой, надуваясь, словно пузырь, и в тот миг, когда они решат подойти вплотную, он неизбежно лопнет, обернувшись острой, пронзительной паникой. — Эй, красавица, — раздался сиплый голос, и я почувствовала, как круг смыкается вокруг меня. — Заблудилась, да? Какое удачное стечение обстоятельств. Я обернулась и убедилась, что не ошиблась: их действительно было пятеро. Взгляд скользнул по их грубым, перекошенным от алкоголя лицам, и в этих тупых ухмылках читалась самоуверенность скотов, не ведающих, что собственными ногами пришли на убой. В груди стремительно поднимался бескомпромиссный голод, настойчивый и острый. Улыбка сама собой расползлась по губам, и я заметила, как один из них, уловив её, невольно поёжился. Что ж… не моя вина, что вы охотились за добычей, но сами ей оказались. — И в самом деле, удачное, — я хмыкнула, приподняв уголок губ. Мои слова не подействовали, как предупреждение; напротив, их хохот усилился. — Дерзкая! — сказал широкоплечий, делая шаг ко мне. — Сейчас узнаешь, где твоё место, женщина! Я не дрогнула и не отступила ни на шаг: в одно мгновение оказалась вплотную к нему, и прежде чем в его взгляде успело родиться понимание, моя ладонь уже сомкнулась на его горле. Глаза выкатились из орбит, в них вспыхнул животный ужас; губы скривились в панической гримасе, а всё тело судорожно напряглось в тщетной попытке вырваться. Его дыхание сбилось в хрип, пальцы вцепились в мои руки, будто в последнюю соломинку, но я лишь усилила хватку. Под моими пальцами с сухим треском ломался позвоночник, и в тот же миг человек обмяк, повиснув тяжёлым, безвольным грузом, словно мешок с камнями. Я отшвырнула его к ногам остальных, и он рухнул, исторгнув последний, надтреснутый всхлип. — Один, — произнесла я, глядя прямо в глаза остальным. На мгновение они застыли: самодовольство спало, и в их глазах заблестел голый, животный страх. Но тот, что стоял вторым, рванулся на меня с ножом; рука его предательски дрожала от паники. Я перехватила запястье, развернула его руку так, что клинок вошёл в грудь под неудобным, почти абсурдным углом, а затем провернула оружие, пока он не захрипел и не издал мучительный стон, словно что-то в нём пыталось вырваться наружу. Он схватился за рану, кровь хлестнула мне по рукам, но я не ослабила хватки. Он упал на колени, корчась, и я, согнувшись над ним, чуть сильнее повернула нож, слушая, как под моим контролем его жизнь тихо угасает. — Два, — сказала я, вырывая окровавленный клинок и бросая его на землю. — Чёрт! — выкрикнул третий, и их паника вылилась хором, когда они бросились на меня все вместе. Я метнулась быстрее, чем их глаза успели уловить движение: моё тело превратилось в орудие смерти, а руки и ноги двигались в ритме безжалостного танца. Один из них успел вскрикнуть высоким, срывающимся звуком, прежде чем я рассекла его запястье, и собственная кисть шлёпнулась на мокрые камни мостовой. Он извивался в агонии, оглашая улицу истошными воплями, но я прошла мимо его криков, не задерживая на них внимания. — Три. Другому перерезала брюхо. Его ладони судорожно пытались закрыть рану, но кровь хлынула между пальцев, обжигая кожу, и он рухнул на колени, захлёбываясь. — Четыре. Оставался последний. Он бросил нож и кинулся прочь, но я настигла его мгновенно, схватив за волосы и держа лицом к холодной мостовой. Он застонал и попытался дернуться, но я сжала его голову так, что пальцы мои впились в череп, а глаза его широко раскрылись от ужаса. — Пожалуйста! — взмолился он, задыхаясь. — Не убивай! — Поздно, — шепнула я ему на ухо. Я ударила его головой о камни мостовой. Раз. Второй. Третий, четвёртый — каждый удар глухо отдавался в переулке, смешиваясь с его истерическим плачем, пока не осталась лишь бесформенная, кровавая масса. Его глаза были ещё открыты, но жизни в них уже не было. Тишина опустилась на Лондон, будто сама ночь замерла. Лишь стук дождя по мокрой мостовой и моё ровное дыхание нарушали её абсолютное спокойствие. Я выпрямилась, медленно провела ладонью по губам, смахивая остатки крови, и вытерла руки о плащ мёртвого. — Пять, — произнесла я, и в моём голосе не было эмоций. Я стояла среди тел, и внутри меня не бурлили ни ярость, ни триумф — ничего человеческого, к чему привыкли эти пьянчуги. Это не была месть или внезапная вспышка гнева; это было что-то холодное и бесстрастное, как сама смерть. Какое удачное стечение обстоятельств. Я как раз была голодна.

***

Я брела сквозь мёртвую тишину опустевших улиц, чувствуя приятную тяжесть в желудке. Кровь ещё не высохла на моих руках, смешок вырвался из груди, и смешался с неизбежным остатком адреналина. Я пришла к Джеймсу, как к единственному, с кем могла отдохнуть. Его силуэт стоял неподвижно у окна, скрывшись в полумраке, и всё же нетрудно было заметить, что лицо его обращалось к бездонной темноте лондонских улиц, а глаза совершенно ничего не выражали. Я пыталась заговорить, но он не слушал. Ни одно моё слово не прорывалось к нему. Всё, что я могла сделать, — это только приблизиться. Я шагнула к Джеймсу и обвила руками за плечи, вбирая в себя запах его тела, но почти сразу же уловила иной — он исходил от платка. В нём не было ничего изысканного: простой, плоский аромат дешёвого мыла. Платок был изрядно поношен, даже стар, потерял свежесть и белизну, и, по правде говоря, давно просился в мусор. Но сердце всё равно болезненно сжалось, я лишь улыбнулась сквозь лёгкое раздражение и привычно разыграла сцену: — Опять навестил очередную шалаву, да, Джеймс? — спросила я, голосом, в котором сквозила нотка упрёка. Он резко обернулся, глаза его сверкнули, и прежде чем я успела отшатнуться, его ладонь сжалась вокруг моего горла, моё дыхание почти перекрылось. — Осторожно, маленькая, — прорычал он. — Подбирай выражения. Я не испугалась. Ослабила его хватку. Подошла ещё ближе, заглянула ему в глаза и произнесла то, что давно держала при себе: — Я уже знаю о твоём новом увлечении, — Больная шизофреничка, запертая в психушке. Он моргнул, сжимая меня сильнее, и в его взгляде просочились смесь гнева, страха и бессилия. — Откуда… ты… — начал он, но я перебила: — Я люблю тебя, Джеймс. Поэтому хочу знать тебя полностью — каждый уголок твоей души, каждую уязвимость, каждое скрытое желание. Я не отступала, улыбка на губах сквозила издевкой: — Как я могла не заметить, любимый? — прошептала я, — Когда ты так близок и одновременно далёк от меня. Он резко отстранился на шаг, сжимая кулаки, и в его глазах вспыхнула смесь раздражения и разочарования. — Это не важно. Понимаешь, стервочка? — начал он медленно, будто подбирая каждое слово, — В конце концов... Эта вещица ничего не значит для меня. Я сделала шаг ближе, касаясь его плеча. — Ничего не значит? — повторила я, и в голосе прозвучала ледяная насмешка. — Джеймс, ты правда думаешь, что я поведусь на легенду о «случайном» проникновении к запертой в психушке умалишённой и на «милый презент» в качестве прощального подарка? Он выдохнул, сжимая зубы, и плечи его напряженно дернулись. — Ты всё усложняешь, маленькая стервочка. Я же сказал тебе: это не важно. Я не хотел, чтобы ты знала. — Ты хочешь, чтобы я поверила тебе? Что всё это — ерунда? Посмотри, во что ты превращаешься. Я не узнаю тебя. Он сделал паузу, затем с усилием оттолкнул меня в сторону. — Заткнись. Я же сказал тебе, что не хочу этого обсуждать! Это не то, о чём ты думаешь, и ты даже не представляешь, через что мне пришлось пройти! Его эмоции выдали уязвимость, и я поняла, что это взаправду не просто увлечение, не просто случайность. Он влюблён. И в этом вся правда, которую он так отчаянно пытался скрыть. — Ты боишься, любимый, что любовь сделает тебя уязвимым. Ты думаешь, что парой красивых оправданий можно меня обмануть, но я вижу правду: ты не хочешь признать, что твоё сердце больше не принадлежит тебе самому. Я знаю — ты не любишь меня… и, наверное, никогда не любил. Он сжал челюсти так, что скулы заострились, губы сжались в тонкую линию, а во взгляде мелькнула обнажённая растерянность. — Чёрт! — рявкнул он, уже срывающимся голосом. — Убирайся! — Я уйду, — ответила я спокойно. — Но тебе придётся выбрать: прятать это мерзкое, уже проросшее чувство и продолжать жить в притворстве, или признать правду и перестать обманывать… хотя бы самого себя. Не дожидаясь ответа, я развернулась и пошла прочь. Дождь стучал по мостовой, и в каждом его дробном звуке отражались мои мысли, моя обида, моё разочарование. Душу стянуло противным узлом, сжало до боли, и хотелось плакать, но слёзы упрямо не приходили — будто сама ночь выкрала их у меня, оставив сухую пустоту. Каждый шаг отдавался гулким эхом, и это опустошение внутри не залатала бы никакая жестокость, ни кровь, ни пиршества. Казалось, во мне просверлили дыру, вырвали самое живое, и на месте, где прежде жили доверие и надежда, теперь поселились только разочарование и горечь. Брюссель, 1935 В зале музея царила тишина, нарушаемая лишь редкими шагами посетителей да приглушённым шорохом одежды. Огромные окна впускали холодный свет, который скользил по мраморным полам и задерживался на тяжёлых полотнах. Я остановилась перед картиной Питера Брейгеля Старшего «Падение Икара». Я знала, куда смотреть… уже знала. Взгляд привычно отыскал крошечные ноги Икара, едва различимые в морской глубине. Деталь казалась почти неуловимой, и именно она обнажала пугающую суть: юноша, бьющийся в смертельной агонии, был лишь случайным, небрежным мазком. Крушение целой жизни произошло в звенящей тишине. Пахарь так же размеренно гнал плуг, пастух безучастно смотрел в небо, а корабль величественно разворачивал паруса, уплывая прочь от смерти. Главный ужас этой картины был не в гибели. Он был в том, что окружающий мир не заметил, как человек пошёл ко дну. Трагедия оказалась невидимкой. — Удивительно, не правда ли? — раздался за спиной мужской голос. Я внутренне подобралась, мгновенно выстраивая глухую защиту. Шаг назад, легкий поворот головы. Мужчины. От них всегда следовало ждать подвоха, удара в спину или фальши. За их вежливыми улыбками и напускным интересом вечно скрывалось желание подчинить, использовать или сломать. Единственным исключением, тем, кому я безумно, слепо позволила растопить этот лед, был Джеймс. Пока он не оставил меня. Поймав взгляд молодого человека в очках, державшего книгу по искусству, я почувствовала привычный укол настороженности. Но лицо его дышало глуповатым восторгом — он явно искал необременительной беседы. — Картина называется «Падение Икара», а самого Икара никто и не видит, — продолжил он, посчитав моё молчание за интерес. — Как будто Брейгель хотел сказать: его гибель — всего лишь мелочь в череде повседневности. Я не спеша вернула взгляд к полотну, маскируя холодность вежливым тоном: — Не просто мелочь. Брейгель показал, как люди могут тонуть рядом с нами, захлебываясь криком, а мы будем разглядывать облака или считать овец. Никто не прервет ход событий ради того, кто падает вниз. Мир идет дальше, даже не замедлив ход, потому что для него мы — пустое место. Молодой человек кивнул, заинтересованно прищурившись, и сделал шаг ближе. Слишком близко. Я едва сдержала желание отстраниться. — Вы так говорите, будто знаете не понаслышке. Я позволила себе лёгкую улыбку — привычное оружие, щит от излишнего любопытства. — Эта картина близка моему сердцу, — тихо произнесла я, всматриваясь в безмолвное море, где исчезал дерзкий мальчик с крыльями из воска. — Икар… он напоминает мне о том, как опасно верить. И как легко оказаться выброшенной за борт. Пальцы слегка сжали сумочку. Обида и горечь, которые я так долго подавляла, на мгновение прорвали плотину, и я заговорила — не для него, а для самой себя, глядя на равнодушный брейгелевский корабль: — Меня раз за разом отвергали и избавлялись, будто я — ненужная вещь, с которой легко можно проститься, которую не жалко выбросить за борт. Будто я — дефект, который нужно устранить. Почему так происходит со мной? Разве я не заслужила любви? Я осеклась. Мужчина молчал, поражённый и, кажется, слегка напуганный моей внезапной откровенностью. Он переводил взгляд то на картину, то на меня, явно не зная, как реагировать на чужую обнаженную душу. Вот она, мужская природа: они пасуют перед настоящей болью. Только Джеймс умел слушать. Только Джеймс понимал. Но и он ушел, оставив меня наедине с этим немым вопросом. — Но вы ведь… вы ведь не утонули, — произнёс наконец незнакомец, пытаясь вернуть беседу в безопасное русло. Я горько усмехнулась: — Возможно. Но иногда мне кажется, что утонуть было бы легче, чем продолжать жить с грузом восковых крыльев, которые расплавились от чужого предательства. Его взгляд по-прежнему скользил по моему лицу. Молодой человек не спешил уходить, заинтригованный этой смесью уязвимости и опасности. Что ж, если мир так глух и слеп, почему бы не использовать это в своих целях? Я неспешно повернулась к нему, и мои губы тронула та самая игривая, фальшивая улыбка — наживка для мужчин, заставляющая их думать, будто они контролируют ситуацию. — Я так и не спросила, как вас зовут? — Райли. Райли Бирс, — замявшись на секунду, ответил он. — Красивое имя, — мягко сказала я, склонив голову набок и небрежно поправив прядь огненно-рыжих волос. Я видела, как вспыхнул азарт в его глазах, как он жадно следил за моим движением. Очередной мотылек, уверенный в своей безопасности. — Пойдём? — предложила я, кивая в сторону выхода. — Я бы не прочь продолжить разговор. Он поспешно согласился, и мы вместе направились к выходу. Мраморный пол под нашими шагами отзывался гулким эхом, а позади оставалась картина — море, в котором Икар исчез без единого свидетеля. Я ощущала, как Райли старается держаться ближе, ловила его восхищенные взгляды, но внутри меня не запустился ни единый механизм, говорщий о влечении. Я не доверяла ему ни на йоту. Вечерний Брюссель встретил нас светом витрин и влажным дыханием осеннего ветра. Райли что-то увлеченно говорил, а я слушала, послушно кивая. Но в действительности все мои мысли возвращались к Джеймсу — к единственному мужчине, которому я открылась, и который, уходя, точно так же не обернулся на мое падение.