Где больше не летают ласточки

1950 Повествование от лица Джеймса Настоящее время Впервые я ощутил себя уязвимым, абсолютно вывернутым наизнанку, когда до меня дошло, что обречён бредить ею, как больной в лихорадке. Моё нутро выедало собственное безумие: её запах мутировал во мне, поселился как паразит, пока сознание не начинало разлагаться и пузыриться, как испорченное мясо, брошенное в сточную канаву. Каждое воспоминание о ней разрывает мой мозг, впивается в жилы, скребёт, как ржавая пила, и вся моя голова превращается в разбитый сосуд, наполненный ядом. Но мучительнее всего было то, что она не мертва, потому что смерть стала бы освобождением — быстрым избавлением, честным концом, которого я, возможно, даже хотел бы. Вместо этого она дышала, жила, смеялась, но, как это и бывает, принадлежала другому. Сама мысль о чужих руках, скользящих по её трепетной коже, о чужом дыхании, обжигающем её манящую шею, о похотливом взгляде, в котором окончательно утонуло всё то, что никогда не принадлежало мне, теперь раздирало меня на куски, жестоко, с наслаждением маньяка, которому важно растянуть агонию так, чтобы каждый новый миг был хуже предыдущего. Людям хорошо, они могут забыться на дне стакана с непременно дешёвым пойлом, а на утро чувствовать неистовое похмелье, а затем повторить всё по новой — и вот уже от воспоминаний не остаётся и следа. Мне же приходится терзать себя, прокручивать жалкие мгновения с ней, чтобы окончательно не потерять себя. Моя совесть уже растворилась, как труп в кислоте, и осталось лишь ощущение сырого куска мяса. Все мы — мясо, лишь она — яд, без которого я уже не могу дышать. Таким образом, я сидел, погруженный в себя, и вглядывался в ночь, мои пальцы тоскливо скрипели о дерево, как когти по гробовой крышке. И чем больше я пытался вытолкнуть её лихорадочно всплывающий образ, тем сильнее погружался в липкую трясину: её лицо, её запах, широко распахнутые от ужаса глаза — всё оно жгло, как пепел на языке, как соль на открытой ране. Любовь. Смешное слово. Столько раз слышал, как люди им разбрасываются, как подачками нищим на углу: «люблю», «обожаю», «жизнь без тебя невозможна». Всё это всегда казалось мне пошлой декорацией, прикрывающей их слабость. Я презирал их за это, потому что видел насквозь: любовь — это цепь, петля, ловушка. И вот теперь я сам погряз в ней. Я вновь и вновь задаюсь вопросом — способен ли я вообще любить? То, что во мне живёт, всегда было жаждой: запах крови, страха, вкус остывающего тела. Я привык брать. Мне никогда не нужно было хранить, беречь, отдавать. Я — душегуб. Мне полагается разделять и властвовать, надсмехаться над их осквернёнными, бренными телами. Но почему, когда я думаю о ней... Почему, когда я представляю её удивлённые большие глаза, то ловлю себя на том, что не хочу её осквернять? Способен ли хищник полюбить жертву? Но если это не любовь, то что тогда? Почему среди тысяч лиц, которые я стер в небытие, остаётся лишь её? Ни одна женщина не вызывала во мне такого искреннего желания обладать, заставлять непрерывно смотреть в мои чёртовы глаза, и раз за разом сгорать в огне от ослепительного жара. Я не помню, как оказался на улице. Мир плыл, дрожал, стекал по стенам. В ушах стоял гул, будто кто-то долбил молотком по вискам, и каждый шаг отзывался в костях всем грузом тела. Она была там, в голове — и это опять сводило меня с ума. И тут мне попался на глаза простой человек, случайный прохожий, с бумажным пакетом в руках, от которого тянуло запахом рыбы, и он даже не успел понять, почему я на него смотрю, прежде чем почувствовал приближение неминуемого. — Эй, ты… Я схватил его раньше, чем он успел вымолвить слово, горло его хрустнуло в моей крепкой ладони, а кровь растеклась, как сок от спелой вишни, глаза его выкатились наружу, а я только сжал сильнее, и оставшийся воздух вырвался из него жалким свистом, поглощённый тьмой, которая уже давила со всех сторон. — Заткнись, — прошипел я. Он пытался биться, ногти оставляли кровавые борозды на моих руках, но я ощущал только, как его жизнь уходит, как тёплая жидкость струится на асфальт. Я отбросил его тело, словно мусорный мешок, и оно глухо ударилось о стену. Теперь же я стоял в этой вонючей подворотне, мои руки липли от крови, а рваное дыхание рвалось наружу, и мне адски хотелось кричать, но вместо крика изо рта вырывалось лишь её имя — весь мой голод и вся моя страсть, подаренная другому. Элис... Забавно… Я всегда тянулся выше, рвался к солнцу, не замечая, как оно обжигает… Внутри меня жила слепая уверенность, что мне непременно хватит сил, что я смогу пройти через огонь и воду, при этом остаться невредимым, но... чем выше я поднимался, тем больше ощущал свою ничтожность. И неизменно во всём виновата проклятая жажда, которая заставляет меня рисковать всем, чтобы коснуться того, что недостижимо. И каждый шаг, каждая попытка приблизиться к солнцу — вновь жестоко разбивает меня о ледяную гладь безразличных вод.

***

Я с трудом разлепила веки. В первую секунду мир вокруг плыл, изрезанный серыми полосами, но дело было не в глазах. Внутри моей черепной коробки пульсировала, расползаясь по всему телу, оглушительная, чудовищная боль. Будто меня заживо сожгли, превратив мысли в пепел, а кости — в раскаленные угли. Так ощущалось то, что со мной сделали. Электрошок. Они пропустили ток через мой разум, и теперь там зияла мертвая пустота. Я судорожно, незаметно для сидящего рядом человека, подняла свободную руку и коснулась пальцами головы. Кожа была холодной. Мне казалось, что под ней, в самой глубине моего мозга, что-то окончательно, безвозвратно сломалось. Дефект. Я — сломанная вещь. Вместе с этой мыслью в сознание искрами полыхнуло далекое воспоминание, которое не смог выжечь даже ток. Глухой, тяжелый удар. Звук рвущейся ткани. Мать падает на пол, а над ней заносится тяжелая, звериная тень отца. Крик, застрявший комом в моем собственном горле. Я не помнила ничего, что происходило со мной после процедур. Полная пустота. Сквозь этот внутренний ад до меня донесся дрожащий мужской голос. Над кроватью склонялся мужчина. Он прижимал мою ладонь к своим губам и шептал слова, полные отчаяния и нежности: — ... не представляешь, как мне страшно, — его пальцы крепче сжали мои, — ... я так боюсь потерять тебя. Я заставила себя вслушаться. Сердце в груди, если бы оно вообще было по-настоящему живым в этом изломанном теле, учащенно билось о ребра от подступающего страха. Я не знала его. Его черты казались смутно знакомыми, как отголосок затухающего сна, но память упрямо выдавала чистый лист. — … такой дурак, не сберёг, — продолжал он, едва слышно. — Ты — это всё, что у меня осталось, понимаешь? Я привык ко всему, но сейчас… просто не знаю, что делать. В его голосе было столько подлинного страдания, что моя истинная природа — природа сострадать и согревать стужу — взяла верх над личным ужасом. В груди разлилась слабая волна тепла. Я не могла оставить его наедине с этой мукой. — Не нужно бояться… я здесь, — слабо прошептала я. Мужчина вздрогнул, его глаза ожили, и он резко наклонился ближе: — Элис?.. Ты очнулась? — Да… — мои губы расплылись в усталой, вымученной улыбке. Тяжесть, давившая на него, исчезла в одно мгновение. Он искренне, по-детски разулыбался, в его взгляде вспыхнули веселые искры. Прижав мою ладонь к своей щеке, он вдруг подался вперед и накрыл мои губы нежным, трепетным поцелуем. Я застыла, ошарашенная. Внутри все кричало от паники. Тело отозвалось странной слабостью, мысли окончательно спутались. Поцелуй был теплым, осторожным, в нем сквозила такая сила чувств, будто мы связаны самым близким, неразрывным образом… Но я ясно, отчетливо понимала: я не знаю этого человека! Мужчина, который так отчаянно любил меня, был для меня чужаком. Я отстранилась, тяжело дыша, чувствуя, как страх сковывает горло. — Кто… кто вы?.. — спросила я, в тщетной попытке высвободить руку из его крепкой хватки. Он замер, будто пораженный молнией. Лицо его побледнело, доверие сменилось такой острой болью, что мне стало физически не по себе. — Элис… это я, — произнес он, словно этого имени должно было хватить, чтобы разрушить преграду в моей голове. — Ты правда не узнаёшь?.. Я смотрела на него широко раскрытыми глазами. Внутри меня сражались два начала: невольное, инстинктивное притяжение к нему и холодный, парализующий ужас от осознания собственной дефективности. Мой мозг разрушен. Я ничего не помню — Простите… я… я не узнаю вас. Он отпрянул, но мою руку так и не выпустил. Его голос сорвался на шёпот: — Пожалуйста, вспомни. Ты потеряла сознание, пока мы тренировались. Не думал, что такое и впрямь возможно... — Я… — я растерянно замотала руками, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от бессилия. — Я стараюсь… но ничего. Пусто. Вы говорите так, будто мы близки… Джаспер — так он назвался, когда после долгой, тяжелой паузы закрыл лицо ладонью и шумно вдохнул воздух. Он нашел в себе силы улыбнуться сквозь отчаяние и протянул мне руку снова, давая выбор. — Значит, будем знакомиться снова. Джаспер. Просто Джаспер. Я нерешительно вернула свою холодную ладонь в его теплую, надежную руку, глядя прямо в его глаза. — Элис, — повторила я, пытаясь обрести опору в собственном имени. — Просто… Элис. Он пообещал, что мы начнем все заново и сотворим новую историю, если старая сгорела в огне электрошока. Он говорил так уверенно, что мне на миг до боли захотелось поверить ему. Поверить, что я не дефектна, что я заслужила эту любовь, которую он так щедро мне предлагал. Чтобы отвлечься, я повернулась к окну, где в темноте горели далекие фонари, и ответила: — Хорошо… тогда спроси меня что-нибудь. Будем… знакомиться. Джаспер тихо рассмеялся, и в этом звуке было столько облегчения, что мое сердце немного отпустило. — Ладно, Элис. Скажи… — он чуть склонил голову набок, — ты больше любишь рассветы или закаты? Я задумалась, проваливаясь взглядом в закоулки своей искалеченной памяти. Перед глазами снова замелькали тени: черное крыло отцовского силуэта, глухие удары, от которых содрогался весь дом, и понимание — если ты издашь хоть звук, тебя уничтожат. В том моем детстве, рассветы не приносили спасения. — Наверное… закаты, — произнесла я неуверенно, а потом, удивившись собственной твердости, добавила: — Да. Закаты. В них есть что-то… умиротворяющее. Конец пути. Спокойствие. — Я тоже люблю закаты. Они напоминают, что даже самый долгий день должен завершиться. Я чуть приподняла бровь, пытаясь уловить правила этой новой для меня игры: — Это был хитрый вопрос? Ты проверял меня? — Нет, — покачал головой он, — я просто хотел услышать твой голос, когда ты говоришь о том, что тебе действительно нравится. Я отвела взгляд, чувствуя, как к лицу приливает тепло — то немногое живое, что осталось во мне после пережитого кошмара. Чтобы спастись от этой пронзительной искренности, я поспешно перевела разговор на него: — Тогда моя очередь. Джаспер… ты боишься чего-нибудь? В его глазах мгновенно потух огонёк, уступив место тяжелой, глубокой тени. Он чуть сильнее сжал мою руку: — Да. По правде говоря, боюсь снова потерять тебя. Я сглотнула подступивший к горлу ком. Мое дыхание сбилось. Это было слишком близко, слишком сильно для той, кто только что очнулся в пустоте собственного разума. Я испугалась этой лавины чувств и поспешно задала новый, глупый вопрос, лишь бы защититься: — Это слишком серьёзно для первой беседы… Тогда скажи… какой цвет тебе нравится больше всего? Джаспер посмотрел прямо в мои глаза, и в его взгляде не было ни капли сомнения или фальши: — Цвет опавших листьев. Он мне напоминает твои глаза. Я удивленно моргнула, чувствуя, как сквозь страх, сквозь обожженные током нервы и чужие кошмары во мне рождается робкая симпатия к этому человеку. Возможно, мой мир и был разрушен, но здесь, в этой комнате, кто-то был готов собирать его для меня по осколкам.