Где больше не летают ласточки

Повествование от лица Джаспера 1950 Техас, военная база Настоящее время Я давно позабыл, что значит терять контроль, и этому есть свои причины. Одна из них проста: я слишком упорно убеждал себя, что могу быть «правильным». Другая — Элис. Она всегда была рядом, мягко направляла, сдерживала меня, и одного её взгляда, одного лёгкого прикосновения хватало, чтобы моя жажда утихла, чтобы пламя внутри превратилось в еле тлеющий уголёк, а не в бушующий пожар. Я верил, что так будет всегда... что смогу оставаться в роли «хорошего парня», но стоило ей потерять память, как весь мирок, который мы для себя строили, рассыпался, как замок из песка под ударом прилива, и я, живя среди людей, не сразу осознал, насколько шатко моё положение. Стоило мне чуть ослабить хватку, и вся эта показная стойкость, все эти грёбаные обещания, что я давал себе, все эти жалкие мантры о том, что я сильнее своей природы, — обернулись вонючей трухой, раздавленной под моими же сапогами; и зверь, голодный, яростный, рванул наружу, обнажая мои пороки. Воздух тут же наполнился сладким, медным запахом и мир, в котором существовали понятия «важно» или «запрещено», растворился в алом тумане, потому что живая, горячая, обжигающая кровь залила всё поле битвы вокруг меня. Вот она — истина, не молитвы, не принципы, не сраная человечность, а тёплый поток, который бьёт из разорванного горла и льётся мне в рот, превращая каждый миг безумия в акт убийственной свободы. — Что за… что за чёрт? — Открыть огонь! Теперь я продвигаюсь по базе, скользя по коридорам, где стук затворов и глухие хлопки отдаются у меня в висках, как метроном, отсчитывающий последние секунды жизни. Солдаты падают, как кегли, один за другим, хрипя кровью, пытаясь прижать руками раны, которые не затянутся никогда. Странно, но мне даже приятно видеть их беспомощность, чувствовать, как от них веет паникой. Я встречаю их взгляд — беззащитный и полный мольбы. Я вижу, как страх разъедает их, проступает в каждом нервном движении, растекается по телу холодной испариной. Вены под кожей вздуваются, как канаты, под бешеным стуком сердца, и этот отчаянный пульс слышен громче самих выстрелов. Адреналин гонит кровь по сосудам, и густой, пряный, железный запах заполняет пространство, оседая в моих лёгких. С каждым шагом я перестаю быть человеком. Человек ещё мог бы отвести глаза, пожалеть, остановиться. Всего лишь следствие инстинктов, которые больше не нужно сдерживать, и я понимаю, что мир подчиняется мне, а я подчиняюсь своим желаниям. Я вижу глаза солдат, в которых вспыхивает ужас, и это не вызывает жалости — лишь подтверждает мою силу. Я рву, хватаю, беру то, что мне нужно, и при этом ощущаю острый восторг, который невозможно сравнить ни с чем: это не просто голод, это ощущение полного слияния с природой хищника, ощущение того, что я снова вернулся к истокам, когда моё тело и инстинкты действуют согласованно. — Мы н-н-е справимся! — По…могите! К…кто-ни…будь! — К-к-командир! Горячая кровь обожгла моё горло, словно жидкий огонь, и в каждой капле было столько наслаждения, что я поразился, как долго сдерживал себя. Я поднимаю очередного солдата, и он всхлипывает, вжимается в стену, и ко мне приходит озарение: в страхе есть красота. Ведь страх — это признание силы, признание того, что жизнь скоротечна, что её можно забрать в одно мгновение. Я жадно пью, и с каждым новым глотком тьма во мне расправляет свои чёрные крылья. Когда последний солдат падает, а тишина вокруг ложиться на коридор покрывалом, я стою среди разорванных тел и чувствую не стыд, и не вину, а странный, мучительный, но сладкий экстаз. Я всегда твердил себе, что убийство — это крайняя мера, что в нём нет чести, но сейчас я всеми фибрами души ощущал, что сила, рождённая из жажды, из желания, куда честнее любых благородных намерений. Сердца их были свидетельством слабости, и мерилом моей вырвавшейся силы — чем отчётливее я слышал пульсацию, тем крепче становилось ощущение превосходства. Я видел страх в их глазах, но не жалел ни капли. Я убивал, гасил надежду, и снова жадно вкушал. С каждой новой каплей крови тьма внутри меня переставала казаться врагом. Теперь я стою среди груды мертвых тел — кого-то я действительно знал, с кем-то мы пересекались по долгу службы... кровь всё ещё стекает по моим губам, по подбородку, по шее, и мне кажется, что все мои попытки сдерживаться были глупостью. Внутри бурлит сила, и мир вокруг кажется тёплым, насыщенным, настоящим. Я поднимаю голову выше — лампы снова мерцают, и тут вдруг замечаю её. Элис стоит в конце коридора. Мир в одно мгновение замирает. Я должен подойти к ней — и всё же не могу. Я вижу, как её губы приоткрываются, будто она хочет что-то сказать, но не находит слов. Я стою перед ней. На мне всё ещё свежая кровь: она покрывает рукава и воротник, густыми разводами темнеет на груди, стекает по пальцам, капает на кафельный пол. Капли спадают наземь, как распускающиеся цветы, и запах их тяжёлый, сладковато-металлический, от которого кружится голова. Пшеничные волосы спутаны, пряди прилипли к вискам. Я — зверь, и об этом кричит весь мой образ: изломанные движения, дрожь в мышцах, наконец взгляд, в котором нет ни капли человеческого. А она — маленькая фигурка в этом мраке, которая кажется слишком хрупкой... Я вижу её — свет, тянущийся сквозь мрак, и чувствую, что сам никогда не смогу до него дотянуться. Она стоит передо мной, безоружная, чистая, и её слабость пробуждает во мне не охотника, а мученика. Вина прожигает меня, как огонь, но хищник внутри меня сыт, и это порождает жуткий резонанс. Я — чудовище. Я осознаю, что весь мир мог бы простить мне эту жажду, подчиняясь законам природы, но не она. От этого откровения я сжимаю окровавленные руки так сильно, что ногти врезаются в ладони. Будто я способен распять самого себя, лишь бы не дотянуться до неё. Рядом с её неземным силуэтом моя покрытая кровью плоть выглядит ещё более кощунственно. Мои инстинкты — инстинкты идеального убийцы — сейчас буквально вопят. Окружающий воздух пропитан сладким, дурманящим ароматом бойни, и каждая клеточка моего тела празднует победу. Но Элис… Элис стоит посреди этого филиала ада и не чувствует ничего подобного. На её лице нет ни тени голода, ни животного возбуждения, которое обязано быть у нашего вида после такой резни. Она стерильна. Чиста. Как будто она вообще не из нашего хищного племени. Но я пока не могу понять, что с ней не так. Наконец, сбросив оцепенение, я делаю шаг вперёд. Элис не движется. Её широко распахнутые глаза смотрят прямо на меня, но взгляд сфокусирован не на моем лице, а где-то сквозь него. — Д… Джаспер… Это… это ты сделал? — её голос звучит предельно осторожно, но в нем нет обычного страха жертвы. Её эмоции пахнут иначе. Страх в её словах ярок, я могу ощутить его на вкус, но этот страх смешан с чем-то чужеродным. На мгновение её зрачки закатываются, губы беззвучно шевелятся, ловя невидимые образы. Она странная, — пульсирует в моей голове жесткая, холодная мысль. — Эти вечные голоса, которые она слушает, картинки, вспыхивающие за её веками… Она просто рехнулась. Я тут же силой заглушаю этот циничный порыв, ломая его внутри себя. Нельзя так думать об Элис. Но вслед за этим меня накрывает совершенно другое, куда более жуткое чувство. Холодная судорога прошивает позвоночник: всё это — неправильно. Всё, что происходит здесь, вся эта база, мертвые тела, испуганная Элис, даже я сам с моей вечной жаждой — это иллюзия. Декорация. Плотный, вязкий туман, сквозь который я отчаянно должен прорваться. — Да, — говорю я глухо, с трудом продираясь сквозь пелену этих мыслей. — Это сделал я. Она вскидывает голову. Изломанные, хаотичные видения будущего снова бьют по её разуму, и она резко выдыхает, как от физического удара: — Ты пил их кровь… — её глаза на миг мечутся к растерзанным телам солдат, а потом снова возвращаются ко мне. — Боже… я же, как дура, доверилась тебе… Я не должна была это видеть. Между нами вырастает непробиваемая стена. Я вдыхаю поглубже, пытаясь приглушить зов манящей крови, и говорю смиренно, без интонаций: — Тебя не должно было быть здесь. Но раз ты всё видела… и я не стану врать. Она медлит. На её бледном лице отражается безумная чехарда вариантов, которые она видит в своей голове — сотни путей, развилок, моих возможных нападений и её смертей. Это сводит её с ума. — Ты говоришь об этом… так спокойно, — в её гортани зарождается истерический смех. — Что теперь будет со мной?.. С нами?.. — С тобой будет только то, что ты сама выберешь, — отвечаю сухо и обреченно. — Я не удерживаю. Хочешь — уходи. Хочешь — оставайся. — А если я уйду… — её голос дрожит, слова спотыкаются о новые видения, — ты дашь мне уйти… живой?.. Мой хищный инстинкт на секунду скалится, оценивая её как легкую добычу, но я давлю его железной волей. — При всём желании... я не смог бы тронуть тебя и мизинцем. Тем более, если ты забыла, ты тоже не человек. Я поражаюсь твоему самоконтролю, Элис. Даже сейчас, среди этого океана крови, ты не испытываешь жажду. Как тебе это удается? Она не отвечает. Она не может объяснить то, чего сама не понимает. — Д-Джаспер... После того, что ты сделал… Я не хочу, нет. Я не могу оставаться рядом. Элис смотрит на меня в последний раз. В её глазах пустота — выжженная пустыня человека, который за секунду прожил десять вариантов нашей катастрофы. Она делает шаг назад, потом ещё один, плавно, будто бы двигаясь по заранее начертанным линиям судьбы. Разворачивается и шагает в коридор, ведущий в тёмную глубину базы. Я остаюсь стоять в тени. Шаги удаляются. Я выигрывал много битв, но сейчас я абсолютно проиграл. Мир, казавшийся привычным, обрушился на меня с хищной радостью. Почему именно сегодня? Мы должные были тренироваться, она бы смеялась над моими шутками, мы бы вышли на охоту плечом к плечу. Всё должно было быть правильно. Спокойно. Но внутренний голос безжалостно бьет наотмашь: «Проснись. Она не помнит тебя, идиот. Это не та Элис. Больше не та, чьи руки держали тебя, когда ты падал во тьму». Её нет. Но я все равно люблю её, сквозь весь этот морок. Сколько бы я ни обманывал себя, всё рушится. Колесо игры повернулось, и мой ход сделан. Это было неизбежно.