Где больше не летают ласточки

Раньше я не ведала, откуда в человеке может прятаться столько боли. Мы приходим в этот мир — не в радости, а в муке, ведь само рождение уже есть самое первое страдание, которое наши матери принимают во имя жизни. И кажется: разве может быть нечто сокровеннее дыхания, трепета сердца, тепла на ладонях? Пока мы живы — всё ещё возможно, всё ещё имеет смысл. Но годы стирают наивную веру. С каждой потерей, с каждым прощанием становится понятнее: где жизнь — там смерть, где свет — там тень, где любовь — там и страдание. И, быть может, именно в этом скрыт великий обман и великая истина — что всё прекрасное неизбежно требует жертвы. Когда-то… Повествование от лица Дэй В последнее время я часто вспоминаю о прошлом… мне никогда не нравились больницы — в них было что-то неуютное, что-то, что всегда немного сбивало с толку. Эти стерильные стены, въевшийся запах медицины, бесконечные, как лабиринт, коридоры. Они нервировали меня и вызывали чувство дежавю. И всё же, с какого-то момента, я стала появляться там всё чаще. Сначала — невинные визиты, короткие, формальные разговоры. А потом, незаметно для себя, поняла, что эти походы превратились в привычку, в часть моих будней. Мама часто оставляла меня дома — из-за слабого здоровья ей приходилось отменять мои занятия в школе. Я не возражала: друзей у меня тогда и не было, а уроки казались бесконечно скучными и однообразными. Так у меня появилось новое увлечение — кино. Я могла часами сидеть перед телевизором, перебирая старые кассеты, погружаясь в различные истории и жанры, словом, открывая для себя целые миры. Особенно я полюбила чёрно-белые фильмы — в них было что-то особенное, какое-то непередаваемое очарование. Со временем я пересмотрела десятки картин, и каждый фильм оставлял после себя чувство, как будто я проживала ещё одну не скучную жизнь. Конечно, так как я родилась в Канзасе, меня не обошла тема Дикого запада. В старом кинопроекторе оживали кадры: на экране мерцали чёрно-белые тени, и вот уже бескрайняя пустыня заполняла всё пространство. Сухой ветер гнал песок через прерии, солнце слепило глаза, а где-то вдалеке из крошечного городка Тонто отправлялся дилижанс, направляющийся в Лордсберг. Тогда меня увлекла тема бандитов и охотников за головами. Мне нравился весь этот мир — пыльные дороги, закатные пустыни, резкие столкновения характеров и, конечно же, женщины, ради которых мужчины устраивали перестрелки. В голове уже выстраивались собственные сюжеты, и я часто переносила их на бумагу. Так в одном из набросков появился юноша — ему едва исполнилось двадцать, но он уже носил форму солдата Конфедерации: выцветшую, изношенную, с потёртым воротом и кителем, который когда-то был серым, а теперь, под солнцем, выгорел почти до пепельного. Медные пуговицы поблёкли, ремень с латунной пряжкой перекосился, будто он всё время находился в движении — в дороге, в спешке. Сапоги его были покрыты красноватой пылью, как у человека, прошедшего не одну сотню миль по выжженным землям Юга. Тогда казалось, что жизнь тянется очень и очень медленно, будто старая киноплёнка, где кадры сменяются неторопливо и можно рассмотреть каждую деталь. Но, наверное, именно из таких моментов и складывается то, кем мы становимся потом. Люди приходят и уходят, мечты меняются, а внутри остаётся только то, что действительно имеет значение. Я не знала тогда, что впереди меня ждёт своя собственная история. Моя мама… Она была светлым, добрым человеком, в котором удивительно сочетались сила и нежность. Судьба у неё выдалась нелёгкой — слишком много потерь, слишком мало радостей, — и всё же она умела улыбаться так, будто одной этой улыбкой могла спасти нас обеих от одиночества. Она растила меня, как подсказывало сердце: не всегда правильно, но всегда с любовью. Настоящую цену этой любви я поняла только после её ухода. После её смерти всё вокруг будто выцвело. Я осталась одна — совершенно одна в этом жестоком мире. Вместе с ней умерла и часть меня — та, что нуждалась в заботе, тепле и защите. Мир стал холодным и глухим, краски поблекли, звуки потеряли глубину. Мы часто ссорились — из-за пустяков, из-за моего упрямства и желания доказать, что я уже взрослая и справлюсь сама. Я хлопала дверью, уходила, не оглядываясь, уверенная, что времени впереди достаточно, чтобы всё исправить. А теперь всё чаще ловлю себя на мысли, что просто хочу позвонить и услышать её голос — привычное, успокаивающее: «Не переживай, всё пройдёт. Просто будь собой». Но телефон молчит, и я остаюсь наедине с тишиной. Стены давили всё сильнее, сжимая пространство до удушья. Внутри не оставалось ничего, кроме отвратительного, глухого чувства потери, которому не было выхода. Слёзы иссякли ещё неделю назад — тогда, когда я поняла, что никакая истерика не вернёт маму к жизни. Рука сама собой нащупала коробок, а взгляд скользнул по мелким буквам на этикетке, не различая слов. Первое знакомство с этим ощущением случилось ещё в психиатричке — побочный эффект лекарства, которое должны были выдавать только по дозировке. Тогда я впервые ощутила, как можно уйти из реальности, приняв всего одну таблетку. Постепенно это стало привычкой. Теперь я уже не искала удовольствия, мне просто хотелось не чувствовать, не помнить, не видеть. Таблетки проглотились почти без усилий — горький вкус быстро растворился, оставив вяжущее рот послевкусие. Потом ещё. И ещё. Движения стали механическими, будто действовала не я, а кто-то другой, управляющий моими руками. Мама бы не одобрила. Прошло несколько мучительно долгих минут, прежде чем тело отозвалось. Сначала лёгкое головокружение — будто земля покачнулась, уходя из-под ног. Потом — стремительная волна жара, как если бы под кожей закипала кровь. Сердце забилось неровно, судорожно, сбиваясь с ритма, и я, отчаянно пытаясь вдохнуть поглубже, вдруг почувствовала, как внутри всё сжимается и съеденные таблетки лезут наружу — меня вырвало. Глаза заслезились сами собой, дыхание стало хриплым, сбивчивым, горло обожгло жгучей болью. Я опёрлась ладонями о холодный кафель, пытаясь удержать равновесие, но комната поплыла, и всё вокруг начало растворяться, как в лихорадке. Где-то на границе сознания мелькнула короткая мысль: «Умеет ли душа плакать?» — но она утонула в нарастающем гуле, что заполнял голову. Мир оказался куда жестче, чем я ожидала. Он не просто ставил меня на колени — он раз за разом разбивал меня о холодную землю, пока я не перестала сопротивляться. Каждый раз, когда я пыталась подняться, меня сталкивали обратно, будто проверяя, сколько ещё я выдержу. Люди, которым я верила, предавали; мечты, за которые держалась, рушились. Если бы хоть кто-то тогда протянул мне руку… хоть один человек, который не прошёл бы мимо, не отвернулся, не сказал бы, что «всё само пройдёт»… Может, всё было бы иначе. Может, я не утонула бы в этой тьме, не разучилась бы верить людям. Все вокруг жили своей жизнью — улыбались, спешили, строили планы. Я ведь не искала спасения — только знак, что я ещё кому-то нужна. Но вокруг было пусто. Всегда пусто. Никто не протянул руки. Мир проходил мимо, глядя сквозь меня, как будто я — нечто незначительное. Каждая моя крошечная победа тут же оборачивалась поражением. Когда-то я действительно верила, что могу летать, что свет внутри меня никогда не угаснет. Но мир оказался жестче, чем я думала — и каждое падение оставляло шрамы. Я научилась скрывать боль, прятать слёзы за улыбкой, делать вид, что всё в порядке. Никто не должен был видеть, как я ломаюсь изнутри. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: таблетки лишь приоткрыли дверь — туда, где границы между сном и явью стирались. И всё, что у меня оставалось после — это лишь гадкое послевкусие на языке и липкое чувство вины. «Я так виновата перед тобой, мама». Повествование от лица Элис Откуда во мне эта боль? Я пытаюсь вытолкнуть её, но она возвращается. Внутренний крик не смолкает, заставляя меня метаться в собственном разуме. Слова Джаспера режут, как ножи. Я не знаю, где заканчивается моя ненависть и начинается моя любовь — всё переплелось в узел, который я не могу распутать. Кровь повсюду. Мертвые тела солдат лежат на полу, а посреди этого кошмара стоит Джаспер. Его глаза затуманены диким голодом. Стены базы будто давят на меня, но я не могу отвернуться. «Не бойся, милая, я рядом. Всегда рядом», — вдруг раздается в моей голове девичий, глубокий голос. Я вздрагиваю. Этот голос... он не мой. Он звучит из такой глубины, куда я сама не могу дотянуться. Будто под ледяной коркой моего сознания живет кто-то еще. Настоящий. «Ты тоже это видишь? Ты видишь, что он сделал?» — мысленно кричу я этому возникшему эхо. — «Кровь... Кровь повсюду!» «Нет, я вижу только тебя, Элис. Я здесь, чтобы успокоить тебя. Просто дыши», — ласково отвечает голос. Джаспер смотрит на меня, не подозревая, что прямо сейчас в моей черепной коробке находятся двое. «Ты не виновата в его жажде, не поддавайся безумию», — наставляет меня невидимая собеседница. Я заставляю свое онемевшее тело сделать вдох и произношу: — Д… Джаспер… Это… это ты сделал? «Ты ведь уже знаешь ответ», — меланхолично отзывается голос внутри. — «Не мучай себя вопросами, смотри правде в глаза». — Ты пил их кровь… — мои глаза мечутся к телам. — Боже… я же, как дура, доверилась тебе… Я не должна была это видеть… «Не обвиняй его, детка», — шепчет внутренний голос с пугающей нежностью. — «Он такой, какой есть. Хищник». — Тебя и правда не должно было быть здесь, — глухо отвечает Джаспер. — Но раз ты всё видела… я не стану врать. «Ты боишься его? Конечно. Но не дрожи», — голос в моей голове становится сильнее, увереннее, будто затапливает меня изнутри. — «Я твоя защита. Если станет слишком тяжело — я займу твоё место, заберу контроль, и ты ничего не почувствуешь». От этой мысли мне становится еще страшнее. Кто она? И почему говорит со мной как хозяйка? — Ты говоришь об этом… так спокойно... — выдавливаю я Джасперу. — Что теперь будет со мной?.. С нами?.. «С нами?..» — эхом отзывается внутренний голос, и в нем сквозит горькая усмешка. — С тобой будет только то, что ты сама выберешь, — обреченно отвечает Джаспер. — Я не удерживаю. Хочешь — уходи и забудь. Хочешь — оставайся. Мои пальцы сами вжимаются в ладони. — А если я уйду… ты дашь мне уйти… живой?.. — При всём желании… я не смог бы тронуть тебя и мизинцем, — хрипит он. — Тем более, ты тоже не человек. Я поражаюсь твоему самоконтролю, Элис. Даже сейчас… «Мне жаль его… и жаль тебя, Элис», — снова вздыхает голос, и я чувствую, как чужие, древние эмоции затапливают мое сердце. — «Твоя любовь к нему — чистая, юная. Я не хотела, чтобы ты запачкалась об ужасы этого мира. Но мне так больно смотреть, как он утопает в крови...» Стоп. Ей больно? Это ее любовь? Вдруг меня пронзает дикая, страшная догадка. Вся эта всепоглощающая, яростная привязанность к Джасперу, которую я считала своей… она принадлежит не мне. Это существо во мне, эта скрытая личность ослеплена им. Во мне живет чувство, которое пленяет мое тело к убийце, пока мой собственный разум кричит от ужаса. — Д-Джаспер... После того, что ты сделал… Я не хочу, нет, — не могу оставаться рядом с тобой, — слова сами вырываются из моего рта. Мое сознание хочет бежать, но внутри меня Дэй беззвучно плачет, цепляясь за него: «Мой милый... Джаспер. Я знаю, что не должна тебя оставлять. Но эта девочка, Элис, она не выдержит. Тело пока принадлежит ей, и я должна уступить. Прости меня, моя любовь... Ты стал для меня всем». Я чувствую этот ментальный раскол. В моих собственных воспоминаниях вспыхивают образы: как руки Джаспера касались моих волос, как его губы шептали ласковые слова. Это помню не я. Это помнит она. Дэй нашла в нем приют для своего израненного сердца, а я — лишь маска, которая сходит с ума от ее любви и его жестокости. «Пожалуйста, милая, не кори себя», — мягко баюкает меня Дэй, постепенно задвигая мое «я» на задворки сознания. Хватит. Хватит! Я больше не понимаю, где я, а где она. Этот страх уничтожает меня, растворяет до последней капли. Внутри меня не осталось ничего моего — только ее следы, ее любовь к нему, его запах. Я разворачиваюсь и бегу. Мое тело уходит от Джаспера, подчиняясь моему ужасу, но холод Дэй постепенно просачивается наружу, замораживая мои чувства. Мое фальшивое сердце больше не бьется. Стужа забирается в жилы, превращая мои мысли в ледяные осколки. Элис исчезает, уступая место той, кто заперта внутри. В груди остается лишь кристалл льда, молчаливый и бесчувственный, хранящий чужую боль. В то же время Повествование от лица Деметрия Её след горел в моих мыслях чистым серебром, прорезая удушливую вонь пороха и свежей крови, которой была пропитана эта Богом забытая военная база. Я шёл по её следу, как по натянутой струне, и с каждым шагом внутри меня нарастало несвойственное мне беспокойство. Я — Деметрий, лучшая ищейка Вольтури. Моя работа — находить и приводить на суд. Так какого чёрта я сейчас робею? Зачем я вообще смолчал Аро о ней? Обычная новорождённая, затерянная в хаосе бойни. Но слова сами сорвались с моих губ, будто ведомые роковой неизбежностью. Я привязался к ней. К этой хрупкой серебряной нити в бесконечной темноте. И эта минутная слабость пробудила во мне то, от чего я отказался веками назад: давящее, уязвимое бремя ответственности за чью-то жизнь. Я завернул за угол полуразрушенного коридора базы и замер. Она бежала мне навстречу. Элис. Её эфемерный силуэт казался призрачным в полумраке. В её глазах застыл парализующий ужас.Она тяжело, прерывисто дышала, а её губы беззвучно шевелились. Она металась в собственном разуме. Увидев меня, она не закричала и не попыталась напасть. Она остановилась, словно её тело окончательно отказалось ей подчиняться, уступая место оцепенению. — Ты потерялась, Элис? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри всё клокотало от напряжения. Она посмотрела на меня, и на долю секунды сквозь пелену её безумия прорвался ясный взгляд. — Нет. Но я знала, что ты придёшь. — Слушай меня внимательно, — приглушив голос до едва слышного шепота, заговорил я. — У тебя есть всего несколько минут, пока сюда не стянулись остальные. Я сбежал из Вольтерры. Я предал клан ради тебя, и если меня поймают, меня казнят как дезертира. Без суда, без права на пощаду. Но я не мог позволить им забрать тебя. Она вскинула голову, её зрачки хаотично задвигались, ловя новые, ломающиеся видения. — Вольтури... — Они знают о твоём даре, Элис. Аро одержим идеей абсолютного всевластия, и ты для него — главный приз. Они не примут тебя как равную. Их план — сломать твою волю, подчинить и сделать из тебя своего личного, карманного оракула. Бессловесную вещую птицу в золотой клетке. Твои видения станут их картой, без которой Аро не сделает ни шагу. С твоим даром Вольтури станут абсолютно непобедимы, а все остальные кланы, весь этот мир превратятся в бесполезные безделушки на их шахматной доске. Я горько ухмыльнулся, чувствуя, как вековая преданность законам Вольтерры окончательно рассыпается в прах. — Я веками служил их «порядку». Но я больше не разделяю эти идеи. Бесконечная тирания, прикрытая маской высшего блага — это гниль. Я не стану псом, который приведёт пророка на поводке к палачам. Я полюбил твою чистую, невинную душу, Элис, пусть ты и кажешься всему миру рехнувшейся. И я не отдам тебя им. — Но что теперь будет? — прошептала она, и в её голосе, обычно таком отстранённом, послышалась живая тревога. — Что будет с тобой? — Я уведу их за собой, — я заставил себя отстранённо и холодно улыбнуться, хотя сердце, если бы оно могло, обливалось бы кровью. — Мой след они вычислят быстро. Ищейку могут поймать только другие ищейки. Я буду бежать, запутывать их следы, оставлять ложные метки по всему контитенту, чтобы дать тебе время. Дни, недели, если повезёт — месяцы. Моя судьба предрешена, Элис. Рано или поздно они настигнут меня и убьют за дезертирство. Но это мой выбор. Моя недосягаемая, прекрасная химера... ты должна жить. И твоя судьба должна принадлежать тебе, а не Аро. Я резко развернулся, не позволяя себе коснуться её руки, хотя больше всего на свете хотел защитить её от этого жестокого мира. — Беги, Элис. Беги и не оглядывайся. И забудь про Джаспера — он часть той игры, из которой тебе нужно выбраться. Я шагнул в темноту разбитого коридора военной базы, растворяясь в тенях. Мой ход был сделан. Впереди меня ждала бесконечная погоня и неминуемая смерть, но внутри сквозил безмятежный покой.