Где больше не летают ласточки

Повествование от лица Джеймса Ты когда-нибудь замечал, как запах может выдать человека с потрохами? В этом нет ничего загадочного: запах — это древний язык, на котором говорил мир, когда нас ещё не было. По нему зверь чуял зверя, самка — самца, мать — детёныша. Всё живое всегда определяло, кто свой, а кто — чужой по одному лишь запаху. Запах не лжёт. Он обнажает суть — пот, страх, грязь, кровь, вожделение. Он расскажет, кто ты, даже если ты сам этого не знаешь. Он способен пробудить в человеке то, что дремлет глубоко под кожей — первобытное, дикое, звериное. То, от чего мы так отчаянно бежим, притворяясь людьми. Когда мы влюбляемся, всё сводится к одному — к запаху. Не к нежности, не к душевной близости, а к тупому, животному распознаванию. Это древний отклик плоти, атавизм, возникший в нас миллионами лет выживания. Душа тут ни при чём — она просто подстраивается под инстинкт. Мы чуем друг друга, как звери, и что-то внутри щёлкает — запускает цепь реакций, от которых уже не отмахнуться. Всё остальное — жалкая романтическая обёртка, придуманная, чтобы не признавать очевидное. Страх… говорят, он не имеет запаха. Ещё как имеет. Он просачивается сквозь кожу, засоряет воздух, забивается в ноздри. Страх напоминает озон перед бурей, когда небо вот-вот разверзнется ливнем. Он отдаёт холодом металла и едкостью кислоты. В нём есть что-то гнилое, как в трупе, который уже начал разлагаться. Любовь же — другая материя. Она пахнет кожей, чуть солоноватой, со следом мускуса, с оттенком молочной лактоности, как жирное сливочное масло или свежесбитые сливки, но ей всегда сопутствует горечь: табак, дым, влажная древесина. Иногда любовь пахнет пудровым ирисом, а иногда — тяжелым ладаном. В других случаях любовь пахнет страхом, потому что в ней всегда живёт предчувствие потери. Но чаще всего любовь пахнет ожиданием. В ней не обязательно должна быть взаимность, потому что часто она рождается не из равенства и не из спокойного созерцания, а из дефицита — из пустоты, которую человек не в состоянии заполнить в одиночку, и тогда любое живое существо, попавшее в поле этого дефицита, становится залогом той самой целостности. Любовь — это жертва, она выжимает из человека всё. И в конце остаётся только грязь — из страха, желания, вины и боли. Уже несколько недель я шёл по следу, и дорога казалась бесконечной: я менял направления, сбивался, снова находил ориентиры, и каждый раз, когда силы подводили, во мне загоралась новая решимость идти дальше, потому что остановиться означало признать собственное бессилие. Нельзя вечно бежать от страха, именно потому в этот раз я решил посмотреть ему прямо в лицо. Я не знал, как действовать. Не знал, что сказать, если слова вообще уместны, и не понимал, с какой стороны подступиться. Но одно было абсолютно ясно — нужно действовать. Нужно было прояснить для себя одну-единственную вещь: способен ли я любить, и если способен — осталась ли во мне хоть капля человечности, или же всё, что было во мне человеческого, давно растаяло в хищном холоде бессмертия. Луна пробивалась сквозь разорванные облака, и её холодный свет ложился на суровые очертания бетонных стен и ржавых сетчатых ограждений. Я подступал ближе к военной базе, и чем дольше всматривался, тем лучше понимал, что здесь происходит что-то неладное: никто не патрулировал периметр, не было слышно обычного гула техники, да и вся обстановка казалась весьма необычной. Меня упорно никто не замечал, и это было как минимум странно, потому что подобные места обычно хорошо охраняются. Создавалось впечатление, что внутри случилось чрезвычайное происшествие, и теперь внимание охраны сместилось куда-то ещё, оставив меня наедине с тишиной, которую трудно было назвать естественной. Я уже собирался двигаться дальше, как вдруг случай вмешался в мои планы. Из темноты, вырвавшись из самого сгустка тьмы, выскочила Элис. Я успел различить лишь смазанное очертание хрупкой фигуры, которая бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь, цепляясь за препятствия, будто от чего-то спасалась или, напротив, искала выхода. Её движения были резкими, дезориентированными, и в них угадывалось отчаяние, которое мне слишком хорошо знакомо. Ещё мгновение — и она врезалась бы прямо в меня, и только привычная реакция позволила мне отпрянуть в сторону. Мир застыл, и время будто потеряло ход. Я смотрел на неё, а она — на меня, и в этом коротком взгляде было больше, чем я готов был выдержать. Во мне ожили два голоса: один, сильный, хищный и властный, требовал взять её здесь и сейчас, подчинить, не раздумывая и не колеблясь. Другой же, слабый, и неуверенный, говорил о том, что это может быть шансом — попробовать понять, испытать нечто иное, кроме жажды и привычного азарта охоты. Она тяжело дышала, её грудь вздымалась от усталости и страха, глаза метались, будто искали выход, и в то же время они цеплялись за мой взгляд. Мне самому невыносимо трудно сдерживать собственный страх, потому что, возможно, именно сейчас решалась моя судьба: останусь ли я вечным зверем или осмелюсь попытаться стать кем-то большим. Она замерла на несколько шагов от меня, прижимая руки к груди: — Вы… вы военный? Пожалуйста… скажите, что вы отсюда. — Можно и так сказать, — ответил я уклончиво, и сам удивился. — Здесь кое-что произошло… И мне нужно срочно покинуть это место… Я наблюдал за ней, и во мне вспыхнуло странное чувство: мне нравилось, что она говорит со мной, что обращается именно ко мне, пусть даже из страха и безысходности. — Ты потерялась? Она кивнула, слишком быстро, слишком нервно. — Да. Я не понимаю, что здесь происходит, и… я не знаю, кому верить. — Верить стоит мне, — произнёс я, убеждая её, хотя не мог до конца объяснить самому себе, зачем это говорю. — Я помогу тебе. Её глаза расширились, и впервые в них мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Правда?.. Вы можете вывести меня отсюда? Я задержал взгляд на её лице, на беспорядочных движениях рук, которые выдавали её смятение. Мне было трудно отвести глаза, и, возможно, именно поэтому я ответил слишком быстро: — Да. Я могу. — Тогда… пожалуйста. Я рассчитываю на вас. — Следуй за мной. Не волнуйся, — сказал я, не сбавляя шага, — Дорогу я знаю. — Уверены? — она шагнула ближе, осторожно, как будто могла сорваться в бегство в любой момент. — Абсолютно, — ответил я, и уголок губ дернулся в оскале. — Потому что пока ты следуешь за мной, тебе не будет так страшно. — Скажите хоть… кто вы? Вы говорили, что военный, но… военные носят форму. Не похоже, что… — Это неважно. Важно только то, что я могу тебя вывести. — Но мне… мне нужно знать. Хоть немного. Откуда вы? Работаете здесь? Я медленно поворачиваю к ней голову, и наши глаза встречаются. — Откуда я? — повторяю я, и голос мой звучит приглушенно. — Тебе лучше не знать, крошка. Те, кто знают слишком много, быстро лишаются головы. А я хочу, чтобы ты осталась целой… пока… — В таком случае, почему мне помогаете?.. — Потому что ты попросила, — ответил я спокойно. — Потому что пришла ко мне сама. Привыкнешь. — Привыкну к чему? Я не сразу ответил. Шёл дальше по сухой траве, не оглядываясь, слушая, как её шаги путаются за моей спиной. Потом остановился, повернулся, и наши глаза опять встретились. — Привыкнешь к тому, что я всегда буду рядом. Привыкнешь ко мне. — Всегда? — она замялась, — Я даже не знаю, кто вы. — А это и неважно, — сказал я. И сделал шаг к ней, медленно, нарочито растягивая время, и вдруг рассмеялся. — Ты сама ко мне пришла. Сама попросила помощи. Сама решила довериться. Всё остальное — неважно. — Вы обещали помочь… — её голос сорвался, стала видна паника в глазах. — И я помогаю, крошка. По-своему. Она отступила на шаг, глаза расширились, а взгляд метнулся назад, к ограждению. Она надеялась найти спасение, но было слишком поздно. Её дыхание стало прерывистым. Её страх пробуждал во мне сладкую, томящую одержимость. Она не ожидала, что я так близко подойду, и даже не поняла, что я собираюсь сделать. Одним ударом я выбил воздух из её лёгких, а затем вырубил. Она дернулась, как птица, попавшая в сеть, губы разомкнулись, из горла сорвался хриплый стон. Я видел, как её колени подкашиваются, как взгляд теряет фокус, как попытка схватиться хоть за что-то рассекает воздух. Её тело обмякло, голова склонилась набок, и я наблюдал, как последние искры сознания гаснут в её взгляде, подобно свечке, которую резко задул ветер. Я не испытывал жалости. Жалость — это слабость, и мне она ни к чему, но где-то глубоко, я почувствовал глубокое удовлетворение, будто бы половина работы была сделана. Я смотрел на неё — безвольную, обмякшую, и чувствовал, что теперь она принадлежит мне, целиком. Я поднял её на руки, и она оказалась лёгкой, как облачко, будто и не весила ничего. Её голова бессильно склонилась мне на плечо, аромат уже окутал меня… Она пахла морозной свежестью, нежданным снегом, приворошившим улицы, и смесью пожухлых осенних трав… Было в этом запахе что-то противоречивое, знакомое до боли, притаившееся под коркой сознания. Я вдохнул глубже — и вдруг вспомнил, что раньше она пахла иначе. Может, после обращения вампиры и правда меняют биохимию тела… но казалось, дело не в этом. Я вспомнил тот самый платок, хранивший её прежний запах… Теперь же кусок ткани был мне ни к чему: передо мной — источник, живой и бессознательный, в моих руках.

***

Повествование от лица Элис Густой полумрак обступил меня со всех сторон. Когда я открыла глаза, реальность вокруг нахлынула удушливой, искаженной волной. Воздух был тяжёл, пропитан пылью и металлическим запахом железных прутьев. Я сидела на холодном полу, и волосы липли к влажным от страха щекам. Я попыталась отпрянуть, но спина упёрлась в каменную стену. И в это же мгновение пространство вокруг меня начало двоиться и ломаться. Полумрак расступился, превращая убогие стены в бесконечную, пугающую галерею зеркал. Каждое из них отражало меня — испуганную девушку с широко распахнутыми глазами, растерянную среди тысячи осколков. А посреди этих отражений сидел он. Он вальяжно облокотился на спинку старого кресла чуть поодаль от моей клетки. В руках он держал книгу с дурацким, броским заголовком — «Женская психология», — и делал вид, что полностью поглощен чтением. Но его образ уже поймали все зеркала в моей голове. Он множился, менялся, отражая бесчисленные версии моего пленителя, каждая из которых жаждала завладеть мной. От него веяло ядовитым, тёплым дурманом. Этот запах плотно окутывал решетку: пряная вишня, дорогое красное вино и приторный гибискус. А на его манжетах… я отчетливо видела, как по ткани стекает кровь, чарующе сладкая и одновременно отравляющая, как сок раздавленных ягод, приправленный цианидом. — Очнулась, — произнёс он чересчур спокойно, захлопнув книгу. — Долго же была в отключке. Он поднялся и неспешно, с хищной грацией приблизился к клетке. В его глазах, поблёскивающих в тусклом свете лампы, не было ни капли сочувствия — только кровожадный трепет и холодное любопытство, с которым наблюдают за пойманным зверьком. Его пальцы скользнули по металлическим прутьям. — Не бойся, — сказал он, и его взгляд проник в самые сокровенные уголки моей души. — Ты ведь сама ко мне пришла, помнишь? Я попыталась отвести взгляд, спрятаться, но его холодные пальцы бесцеремонно просочились сквозь решётку. Он властно, до боли сжал мой подбородок и притянул моё лицо к себе. — Ах да, где мои манеры… — его губы приоткрылись в пленительной и опасной усмешке. — Опять забыла, кто я? С тобой это часто случается, знаешь? Моё дыхание сбилось. Расстояние между нами стремительно таяло, уступая место какой-то дикой, магнитной тяге. Я всем сердцем ощущала неправильность происходящего, тревога кричала внутри, что эту черту нельзя пересекать. Но моё тело предательски замерло. Он наклонился еще ближе и впился в мои губы жадным, настойчивым поцелуем. Его язык бесцеремонно вторгся мне в рот, заставляя захлебнуться вкусом первородного греха — вишней, вином и медью. Это была не любовь, это была жестокая борьба за подчинение, его безумная жажда обладать моей волей и сознанием целиком. Я рванулась, пытаясь оттолкнуть его, пальцы впились в железные прутья, но он лишь сильнее сжал мою челюсть, контролируя каждое движение. Когда он наконец отстранился, зеркала вокруг нас, казалось, раскололись на тысячи дребезжащих осколков. — Ты пахнешь… отчаянием, — прошептал он, и его глаза потемнели от опасного удовлетворения. — Чувство холода, пробегающего по венам… Снег, что ложится на влажную землю… Не скажу, что мне не нравится твой аромат. Тем не менее, чем раньше ты сдашься, крошка, тем лучше. Подчинись мне, и я покажу, насколько могу быть ласковым. Я с трудом обрела дар речи, сглатывая горький привкус его поцелуя: — Давай уточним: ты запер меня здесь и ставишь теперь свои условия. — Запер? Глупые предрассудки, — он небрежно отпустил мое лицо и отступил на шаг. — Ты пришла ко мне по своей доброй воле. У тебя будет предостаточно времени подумать над своим поведением и переосмыслить свое… общение со мной. Он запустил руку в карман и достал маленький прозрачный пакет, наполненный густой ярко-красной жидкостью. Прежде чем мои голубые глаза успели округлиться от понимания, пакет полетел сквозь решетку прямо мне в руки. Ткань моего голубого платья мгновенно перепачкалась в пыли. — Четвертая отрицательная. Деликатес, — бросил он. — Что?.. — выдохнула я, глядя на кровь в своих ладонях. — Ой… Только не нужно корчить невинность. Это твоё пропитание на сегодня, крошка. Надеюсь, ты не из тех, кто ищет альтернативные способы питания… Брр, как подумаю, так озноб пробирает. Я открыла рот, чтобы швырнуть этот пакет ему в лицо, но он уже резко отвернулся, разрушая всю свою самоуверенность привычной авантюрной резкостью. — Ладно, хватит пустой болтовни, — бросил он, будто стряхивая с себя наваждение. — Я не могу возиться с тобой целый день. У меня есть дела, крошка, а у тебя — привычка притягивать неприятности. Я горько усмешнулась, прижимаясь спиной к стене: — Значит, бросаешь меня одну? — Надеюсь, ты хотя бы не успеешь сотворить глупость за время моего отсутствия. — Никаких гарантий не даю. Он дошел до тяжелой двери и уже на самом пороге внезапно замер. На мгновение мне показалось, что сквозь его хищную маску проглянуло что-то человеческое, какая-то глухая, отчаянная потребность в том, чтобы я просто попросила его остаться. Но он передумал. Только коротко бросил через плечо: — Если что-то случится — не геройствуй. Жди меня. Я промолчала, провожая его взглядом. Когда дверь за ним с грохотом захлопнулась, зеркальная галерея в моей голове окончательно погасла, оставив лишь сырой полумрак клетки. Я тяжело выдохнула, стерла тыльной стороной ладони остатки его вишневого поцелуя с губ и, впившись пальцами в холодное железо решетки, принялась внимательно осматривать замок. Подчиняться я не собиралась. Когда-то… Повествование от лица Дэй Если запах — сродни инстинкту, то глаза — зеркало человеческой души. Порой достаточно лишь заглянуть в них, чтобы увидеть бездонные просторы океана, бескрайние поля и луга, раскинувшиеся под грозовым небом. Но кто из нас действительно задумывался, что отражают глаза другого человека? Быть может, в их глубине таится небо с кучевыми облаками, расплывающимися в зеленоватых оттенках листвы, или покой осенних лесов, наблюдающих за увяданием природы и её неспешной подготовкой к зиме. Глаза бывают такими разными — смотришь в них, и будто тонешь, теряясь между отражением и истиной. Я снова и снова размазывала линии, выведенные обломком угля, который постоянно пачкал пальцы. Казалось, ещё немного — и я сотворю нечто поистине великое, свой маленький шедевр. В небрежных штрихах уже угадывались знакомые черты. Это был не первый мой набросок, но именно он стал началом чего-то нового. На бумаге проступал образ девушки — девушки из моего сна. Её взгляд был устремлён вдаль, в нём проскальзывала тревога. Ей было около восемнадцати — темноволосая, со стрижкой «пикси», миловидным лицом и взглядом, в котором непонятным образом отражалась печаль. Её образ невозможно было отнести ни к одной из известных субкультур — в нём ощущалось нечто уникальное. Мне до отчаяния хотелось понять, что же тревожит её мысли. Наверное, стоило бы изобразить её в цвете, используя гуашь или акрил, но, по правде говоря, мне нравилась моя чумазая монохромность. Мама всегда говорила, что моё «хобби» — пустая трата времени, не приносящая ни пользы, ни дохода. Поэтому я пряталась на чердаке старого деревянного дома, оставшегося нам от покойной бабушки. Если бы мне довелось застать её при жизни, я, наверное, могла бы рассказать о ней гораздо больше. Но судьба распорядилась иначе — бабушка умерла задолго до моего рождения, оставив после себя лишь дом в тихом уголке Канзаса, окружённый пшеничными полями, и тот самый пыльный чердак, где я проводила большинство своего времени в детстве. Там я подолгу зависала, окружённая книгами, которые, возможно, были слишком сложными для моего возраста, но я ими упивалась. Нил Гейман, Говард Лавкрафт, Эдгар Аллан По — всё, что попадалось под руку, становилось для меня дверью в новый мир. Мне нравились мрачные истории, способные затянуть и не отпускать до последней страницы. Наверное, именно поэтому я начала рисовать — чтобы создавать собственные истории, воплощать мистические сюжеты на бумаге. С детства мне твердили, что девочке не стоит быть слишком умной. Мол, умных не любят — любят послушных, удобных, предсказуемых. Ум, говорили, — удел мужчин. И всё же мне было до боли обидно, что я не могу прыгнуть выше собственной головы лишь потому, что родилась женщиной. А женщине, следовательно, обязательно нужен рядом мужчина. Папа много пил. Его почти никогда не было дома трезвым, а когда был — лучше бы не было вовсе. Я старалась избегать встреч с ним, пряталась в своей комнате, делала вид, что сплю, даже если сердце билось так громко, что, казалось, пробьет грудную клетку. Мама молчала, будто это было чем-то обыденным, частью нашей жизни, как дождь за окном или старый телевизор на кухне. Когда мне было пять, он ушел к другой женщине. Я тогда не до конца понимала, что произошло, но помню, как мама впервые вздохнула с облегчением. Меня восхищало и одновременно пугало, как быстро мои ровесницы расставались с детством, и находили кавалеров. Я же грезила о великой любви — той, что рождается на страницах романов. Но мне встречались всегда «не те», или, может быть, я сама была «не та». Позже, во взрослом возрасте, я часто слышала подобные фразы: «Прости, ты мне правда нравишься, просто… ты какая-то странная». «Дело не в тебе». «Я полюбил другую». «Ты обязательно кого-нибудь встретишь». Меня раз за разом отвергали и избавлялись, будто я — ненужная вещь, с которой легко можно проститься, которую не жалко выбросить за борт. Будто я — дефект, который нужно устранить. Почему так происходит со мной? Разве я не заслужила любви? Мне казалось, что любимым не нужно ничего доказывать. Разве я дефективна? В детстве я так же часто страдала от невзаимной любви. В который раз, когда моё сердце было разбито, я снова сидела на своём пыльном чердаке — среди угольных рисунков, старых книг и тишины, где как всегда воплощала очередную задумку в жизнь. По правде говоря, мне казалось, что сюжеты начинают повторяться. Особенно тот — с девушкой из сна. Она становилась с каждым разом всё отчётливее, и её взгляд, тревожный и грустный, будто вбирал в себя всё, что я чувствовала, но не могла поделиться с кем-либо. «Мне так одиноко…» Так, незаметно для себя, я подарила ей легенду. Я сочинила её однажды, сидя на чердаке, среди забытых временем вещей, где сквозь приоткрытое окно проникал ветер. В этой истории девушка обладала странным даром — она могла видеть будущее. Но чем больше она видела, тем тяжелее ей становилось жить. Люди пугались её глаз, ведь в них отражались их поступки, всё то, от чего они привыкли бежать. Так она осталась одна — изгнанница, чьи глаза считали проклятием. Она странствовала по миру, пока однажды не встретила того, кому, казалось, была предназначена самой судьбой. Его я придумала чуть позже — быть может, просто чтобы не оставлять её одну. Его образ был скорее собирательным, я внедрила в него то, что меня впечатляло на тот момент: высокий, статный, словно сошедший со старинного портрета. Его кожа была бела, а мягкие, песочные пряди волос спадали на лоб, оттеняя благородные черты лица, которые, впрочем, выражали нечто хищное. Он был воплощением изящества и достоинства. Его безупречная речь звучала то на одном, то на другом из трёх иностранных языков, которыми он владел в совершенстве. Мир светских приёмов, блистающих улыбок и искрящихся бокалов был его естественной средой. «Я хочу быть любимой…» Тогда я была юна, глупа и наивна. И до конца не понимала, насколько реальность искажает иллюзии. Тогда я ещё не знала, насколько она жестока, и насколько может извратить маленькую детскую фантазию. Я аккуратно вложила эскиз в старую папку, закрыла окно, и ветер стих, уступив место мягкому свету заката. Пыль закружилась в воздухе, танцуя в последних лучах уходящего солнца. А на душе стало удивительно легко, быть может, где-то там, девушка с печальными глазами наконец нашла то, что так долго искала.