Отчаянно Уходящий

Ноги Изуку горели, пока он поднимался по очередной лестнице. К счастью, или к несчастью для него, в школе было много этажей, а значит, нужно было преодолеть много лестниц, чтобы попасть на крышу. Мысль о том, что ему придётся подняться ещё на два этажа, почти заставила его отказаться от задуманного... почти. Завернув за угол и увидев перед собой всё новые и новые ступени, он выругался себе под нос и начал подниматься. Что такое небольшая боль, когда скоро уже ничего не будешь чувствовать? Противоречивые мысли сменяли друг друга в его голове. Мысли о том, как бы расстроилась его мама, если бы была здесь. Воспоминания о том, как она всегда говорила ему, что всё наладится и что он самый сильный человек из всех, кого она знает. Она ошибалась. Изуку не был сильным, он был уставшим. Он устал бороться, устал терпеть, устал, что им помыкают, устал подниматься только для того, чтобы его снова сбили с ног, устал ненавидеть себя. И, боже, как же он себя ненавидел. Тьма в его сознании рассеялась, когда появилась надежда на облегчение. Он мог только представлять, как здорово будет больше не быть здесь. Не жить в этом разрушенном и несправедливом мире. От этой мысли он почти улыбнулся. Ему помогло то, что теперь он был уверен, что сможет сделать это, никому не причинив вреда. Раньше одна только мысль о том, через что пришлось бы пройти его матери, отгоняла от него все мысли о том, чтобы покончить с этим, но... её больше не было. Она оставила его, и он был готов последовать за ней. Будут ли они вместе? Будут ли они счастливы? Изуку смутно помнил времена, когда они с мамой каждое воскресенье ходили в церковь и читали Библию, но эти дни давно прошли. Он не знал, почему они перестали ходить в церковь, но помнил, какое умиротворение он там ощущал. Может быть, если бы всё сложилось иначе, он бы вернулся и снова погрузился в веру. Наконец Изуку добрался до крыши здания и открыл незапертую дверь. Он не совсем понимал, почему двери школы ещё не заперты. Может быть, ещё не все ушли? Он вздрогнул при мысли о том, что его может застать кто-то из учителей, но быстро отбросил эту мысль, пока не начал нервничать. Крыша была большой, и на ней стояли скамейки, на которых ученики иногда обедали. В их школе ещё не установили ограждение вокруг крыши, за что Изуку был благодарен, хотя и догадывался, что после сегодняшнего дня им придётся это сделать. Ну что ж. Он подошёл к краю крыши и посмотрел на город. Их школа располагалась в довольно хорошем месте: вокруг было не так много других зданий, но при этом она находилась достаточно близко ко всему необходимому, так что большинству учеников не приходилось ездить на автобусе. Солнце начало садиться, и Изуку наблюдал за тем, как небо окрашивается в красные, розовые и фиолетовые тона. Уличные фонари и другие источники света вокруг здания только что зажглись, и от этой картины захватывало дух. Изуку почувствовал, как по его щекам текут беззвучные слёзы, пока он смотрел на всё это. Он будет скучать по этому — по тому, каким прекрасным может быть мир, несмотря на всё его дерьмо. Маме бы это понравилось. Дыхание перехватило, и Изуку позволил себе ещё немного полюбоваться открывшейся перед ним картиной, прежде чем вытереть лицо и подойти к краю. Ладно, ладно, сделай глубокий вдох... И вышел вон. Прости меня, мама. Скоро увидимся. И с этими словами он беззвучно спрыгнул с крыши здания. Когда он упал, его тут же обдало ветром, громким, но в то же время тихим. Спокойным. Он всё ещё мог видеть закат, и хотя его слёзы уносило ветром, он знал, что, скорее всего, снова плачет. Он чувствовал себя... не счастливым, а освобождённым? Он чувствовал себя свободным. Он знал, что сейчас врежется в землю. Он позволил себе в последний раз взглянуть на прекрасный мир вокруг и закрыл глаза, готовясь к удару. Но этого так и не произошло. По крайней мере, он этого не почувствовал. Но в этом и был смысл прыжка с крыши — быстрая и, будем надеяться, безболезненная смерть. Так почему же он не чувствовал себя мёртвым? В одно мгновение он оказался в полной темноте, а в следующее его со всех сторон ослепил свет. Он прикрыл глаза, пока они не привыкли к яркому свету, и, открыв их, понял, что он не один. Прямо перед ним, примерно в двух метрах, стояла фигура в белом. Платье струилось вокруг неё, и она была похожа на ангела, а может, так оно и было. С прямыми зелёными волосами, собранными в полувысокую причёску, которую Изуку слишком хорошо знал, она вполне могла сойти за ангела. Из груди Изуку вырвалось сдавленное рыдание, и он сделал шаг вперёд, но остановился, когда фигура повернула голову и посмотрела на него. Ярко-зелёные глаза встретились с его глазами и смягчились. Прекрасные изумрудно-зелёные глаза, в которых всегда было столько любви и света, что они могли осветить любую комнату, в которую попадали. Эти глаза были обращены к постоянно измождённому лицу Изуку, но почему-то так хорошо ему подходили. В последний раз, когда он видел эти глаза, они были усталыми, очень усталыми. И печальными, не из-за них самих, а из-за него. Они знали, что происходит, да и как они могли не знать? Бакуго и остальные не отличались деликатностью, и, каким бы избитым или в синяках он ни возвращался домой, эти глаза всегда встречали его у двери и приветствовали. Они всегда давали ему столько надежды и утешения. Он так старался быть сильным ради неё. Он знал, что она бы не хотела, чтобы он слишком сильно переживал из-за неё. Но он и не давал себе такой возможности. Он не плакал на людях, и с тех пор, как всё произошло, у него не было достаточно времени, чтобы побыть одному и дать волю чувствам, поэтому он продолжал возводить стену за стеной. Он укреплял их и сдерживал волну горя, которая становилась всё выше и выше по мере того, как он сдерживал её. Он держал все мысли о ней на коротком поводке, потому что знал: если он этого не сделает, то вся тяжесть обрушится на него, поэтому он просто продолжал возводить плотину. Всё выше и выше. И теперь, когда я снова смотрю в эти глаза, плотину прорвало. Ноги Изуку подкосились, и он опустился на колени, схватившись за грудь. К нему возвращалось всё. Все чувства: горе, гнев, предательство, сожаление. Всё смешалось, пока он плакал и отпускал всё, что сдерживал. Неужели это конец? Он умер? Его дыхание сбилось, а слёзы лились так быстро, что Изуку не успевал их вытирать, чтобы хоть что-то разглядеть. Только когда он почувствовал лёгкое прикосновение к своему плечу, он поднял глаза, увидел сквозь слёзы зелёный цвет и понял, кто это. Мамочка… «Изуку», — её голос был мягким и успокаивающим. Всего одно слово окутало его ощущением полного умиротворения. Всё было хорошо, теперь всё было хорошо… потому что его мама была здесь, и он был здесь, с ней. «О, малыш…» — она положила руку ему на щёку, а затем подвела её под подбородок, чтобы приподнять его лицо. «Тебе не следовало здесь находиться». И вдруг всё вокруг него рухнуло. «Ч-что?» — его голос звучал едва слышно. Он был низким и хриплым от слёз, и он не мог скрыть потрясения в своём тоне. «Я не должен… о чём ты говоришь, мама? Я здесь, я рядом, и ты тоже, мы вместе и…» «Нет, милый, это неправильно». Это было как удар под дых. Как она могла так сказать? Как она могла сказать, что его здесь быть не должно? Неужели она не хотела его здесь видеть? Чувство предательства начало подкрадываться к нему и впиваться в него своими когтями. Он был уверен, что это отражается в его глазах, да и как иначе? Он никогда не умел скрывать от неё свои чувства. И он был уверен, что она это видит, если судить по её болезненному выражению лица. Он не знал, когда его начало трясти, может быть, когда он рыдал, а может быть, из-за слов матери, но он не мог остановиться. Он вглядывался в её глаза. Вглядывался в поисках чего-то, чего угодно. Чувства облегчения или радости от встречи с сыном, сожаления о том, что она его бросила, сожаления о том, что причинила ему боль… но он не понимал, что видит. Слишком много эмоций, чтобы он мог их распознать. «Я-я не понимаю… как ты можешь так говорить? Ты-ты не рада меня видеть?» — голос Изуку дрогнул, а глаза снова наполнились слезами, которые вскоре потекли по щекам. — О нет, — она обвила его руками и крепко прижала к себе. — Нет, нет, нет, малыш, я совсем не это имела в виду! Изуку шмыгнул носом: «Тогда что ты имеешь в виду?» Она неохотно отпустила его и снова села на колени, глядя на него грустными глазами. «Ещё не время, милый, ты не можешь быть здесь. Ты должен вернуться». От её слов у него перехватило дыхание. Гнев медленно заполнял его грудь, когда он думал о том, что оставил позади и что его ждёт, если он вернётся. «Нет». «Что? Изуку-» Его мама снова попыталась положить руку ему на плечо, но он стряхнул её: «Нет, я... я не могу, я не буду». «Но...» «Ты не знаешь, ты не имеешь представления о том, каково там, внутри». На её лице отразилась боль, когда она осмотрела сына. Он был всё ещё в школьной форме. Насколько она могла судить, на его коже не было ни синяков, ни каких-либо других повреждений. На нём не было ни единого шрама, которые она запоминала один за другим по мере их появления. Даже синяки под глазами, которые, казалось, никогда не пройдут, исчезли. Её сын выглядел здоровым. А потом перестал. Его облик изменился, когда она посмотрела на него. Чистый и здоровый образ сменился тем, как он выглядел сейчас: бледный, нездорово худой, с синяками и ожогами, покрывающими большую часть его тела, а его глаза... Он никогда не рассказывал ей, что происходит, но она всегда что-то подозревала. Такие травмы не получают просто из-за неуклюжести. Всякий раз, когда она спрашивала его об этом, он всё отрицал и переводил разговор на другие темы, которые, как он знал, могли её отвлечь. Но теперь она всё видела. Она наблюдала за происходящим, и чем больше она об этом думала, тем сильнее становилась боль в груди. Должно быть, это продолжалось годами, а он просто ничего не говорил. Как он мог ничего не сказать? Как он мог настолько не заботиться о себе, чтобы попытаться это остановить? Ей было больно, очень больно видеть отчаяние на лице сына. Её не удивляло, что он не хотел возвращаться, она и сама не хотела, чтобы он возвращался, но это было не в её власти. Ему ещё рано, ему предстоит многое сделать, а он даже не подозревает об этом. «Я... я знаю. Я знаю, и мне жаль. Что я не была настойчивее в том, что касалось происходящего, что я не остановила это». Она прикусила губу и закрыла глаза. Ты справишься, Инко, — подумала она. Ты должна это сделать ради Изуку. «Прости, что я тебя бросила». Какая бы маска ни была на лице её сына, она мгновенно исчезла. В его грустных глазах заблестели слёзы, которые потекли по худым, покрытым синяками щекам. На мгновение между ними повисла тишина, пока наконец не раздались рыдания. Она знала, что это несправедливо. Несправедливо было оставлять его, несправедливо было молча наблюдать за ним, несправедливо было видеться с ним и разговаривать сейчас, несправедливо было отправлять его обратно в это ужасное место. Но если бы он только знал... если бы он знал обо всём том добре, что он собирался сделать, он бы понял. Сын Инко Мидории всегда был особенным. Самым светлым и счастливым ребёнком, которого вы когда-либо встречали, несмотря на всю тяжесть того, что происходило вокруг него. Вы бы никогда не догадались, через что ему приходилось проходить, да он бы и не стал вам рассказывать. Изуку был именно таким: хорошим, добрым, самоотверженным, светом, пробивающимся сквозь тьму вокруг него. Он всегда был сильным, и Инко ненавидела то, что её сыну приходилось быть таким. Он этого не заслуживал. После всего, через что ему пришлось пройти, разве он не заслуживал передышки? Насколько жестокой может быть жизнь, если она продолжает подбрасывать ему одно препятствие за другим, не сбавляя темпа? Ему просто нужно было подождать ещё немного. Свет в конце туннеля уже виднелся, но Инко знала, что это будет нелегко. И у неё разрывалось сердце от мысли, что его ждёт ещё больше боли, но Изуку был сильным. Самый сильный человек из всех, кого она знала. «Мне так-так жаль, милый…» — глаза Инко наполнились слезами. Это не было неожиданностью, она всегда была плаксой, но эти слёзы были не для неё. Нет, они были для Изуку. «Но тебе пора идти». «Я...» — голос её сына дрогнул, а дыхание перехватило. «Я пока не хочу уходить», — произнёс он сдавленным от слёз голосом. Эти слова пронзили сердце Инко, и она больше не могла сдерживаться. Она бросилась вперёд и обняла дрожащего сына, поглаживая его по спине в попытке утешить, но она знала, что грядущее утешением не назовешь. Она подняла руку и обхватила затылок Изуку, прижав его к себе как можно крепче. «Ш-ш-ш, ш-ш-ш, — прошептала она ему на ухо дрожащим голосом. — Я знаю. Я знаю… Я люблю тебя». Изуку крепче обнял её, словно это могло помешать ему уйти. Через несколько мгновений он успокоил дыхание и ответил: «Я тоже тебя люблю».

***

Воздух. Изуку нужен был воздух. Он не знал, почему ему нужно было об этом сказать, но его тело кричало, требуя проснуться и дышать. Он резко вскочил с того места, где лежал, задыхаясь, крича и... плача? Слёзы продолжали катиться по его лицу, даже когда он наконец пришёл в себя и перестал чувствовать, что умирает... ну, по крайней мере, так сильно. Он не понимал, почему плачет, пока в его голове внезапно не замелькали воспоминания, а зрение не затуманилось от слёз. «М-мама…» — сумел выдавить он из своего пересохшего горла, отчаянно нуждавшегося в воде и любом лекарстве, которое он смог бы найти. Тело Изуку болело повсюду; он даже не мог сказать, где именно болит, просто боль была. Физическая, душевная, эмоциональная, всепоглощающая и сокрушительная. К нему начали возвращаться воспоминания о том, что произошло раньше, и разочарование смешалось с горем, когда всё это начало укладываться в его голове. Он не был мёртв.