Молодость ВанСяней

Хотелось остановить всё это как можно скорее, но слова застревали в горле, как рыбьи кости. Вэй Ин открыл рот, но не услышал собственного голоса — только хриплый выдох, смешанный с привкусом железа. Талисман между их сжатыми ладонями пульсировал лиловым светом, впитываясь в кожу, прорастая сквозь поры, смешиваясь с кровью и ци так неотвратимо, как вода смешивается с вином. – Готов ли ты, Вэй Усянь, принести клятву, оставленную нам мудрыми предками ради сохранения ордена? В случае нарушения любого из обетов, данных тобой, твое золотое ядро расколется на мелкие частицы и исчезнет навсегда. – Готов, – почти шепотом произнес Вэй Усянь, не смея дернуться, иначе мечи тотчас вонзятся в его шею. – Клянешься ли ты, Вэй Ин – воспитанник ордена Юнмэн Цзян, что будешь верным слугой и защитником своему дому; что убьешь любого врага, кто посмеет явиться сюда со злым умыслом, дабы посягнуть на наши владения? Цзыюань сжала руку Вэй Усяня в попытках поторопить его с ответом. Запястья этих двоих окутали лиловые нити, скрепляя конечности меж собой. – Клянусь, – выдавил из себя Вэй Ин, внутренне недоумевая к чему эта клятва, ведь он всегда оставался верен ордену. Ради дяди Цзяна, Цзян Чэна, да и в общем, Усянь был благодарен этим местам, так что бы точно никогда не предал свой орден. – Клянешься ли ты, Вэй Усянь – второй приемный сын главы ордена Цзян – Цзян Фэнмяня, – эти слова мадам Юй произнесла с особым отвращением, будто ей стыдно признавать Вэй Ина даже приемным сыном, не смотря на все его заслуги перед кланом, – что всю жизнь будешь верно прислуживать будущему главе ордена Цзян – Цзян Чэну, помогать ему и защищать его от всех бед? Клянись, что если Цзян Ваньиню будет грозить смертельная опасность, ты, не медля не секунды, встанешь перед ним и закроешь его собой. – Клянусь… – перед этой клятвой Вэй Ин думал немного дольше, хоть и знал, что его заставят отвечать даже если он потеряет сознание. Наконец, когда Вэй Усянь принес 2 клятвы, пришло время для последней – третьей – самой важной, которая вы завершила весь ритуал. Неожиданно для юноши, мадам Юй поднялась со своего места, но хватку, уже скрепленную кучей лиловых нитей, не ослабила. Женщина придвинулась с парнишке, склоняясь над ухом того. Она заговорила едва слышным шепотом, чтобы договор клятвы слышал только её исполнитель. – Клянешься ли ты, Вэй Усянь – верный слуга ордена Юнмэн Цзян, что не позволишь связать себя узами любви и брака ни с одним человеком на этом свете: ни с живым, ни с мертвым, ни с женщиной и ни с мужчиной? Ты не повторишь ошибок своего отца и останешься в ордене, верой и правдой служа только ему.  Голос мадам Юй звучал ровно и холодно, словно она читала список покупок на рынке. Но каждая фраза врезалась в сознание Вэй Ина, словно удар кнута. Только этот удар был внутри. Там, где раны не заживают даже с помощью самых сильных снадобий. Только Вэй Усянь хотел вырваться, как Юй Цзыюань продолжила, каждым словом убивая его.  – Клянись, что с этого дня и до последнего твоего вздоха не посмеешь приблизиться к наследнику Гусу Лань – Лань Чжаню – ближе чем на три чжана? Что не будешь искать с ним встреч, не будешь обмениваться словами и даже взглядами, не позволишь себе чувств, что оскорбляют достоинство ордена Юньмэн Цзян? Вэй Ин попытался вырвать руку. Бесполезно. Пальцы Цзыюань сжимали его запястье с силой, которая говорила о том, что женщина вложила в захват не меньше духовной энергии, чем в заклинание. Спина горела огнём, в глазах двоилось, но слова клятвы он слышал слишком отчётливо. «Лань Чжань…» Имя отозвалось в груди странной болью — не той, что от ран, не той, что от унижения, а другой. Той, которую Вэй Ин не умел называть. Той, что заставляла его улыбаться, когда кто-то упоминал второго нефрита Гусу. Той, что грела изнутри даже в самые холодные ночи в Пристани Лотоса. Той, что сейчас разрывалась от каждого слова клятвы. «Я… я не могу…» Но ци уже вплеталась в его меридианы, оставляя лиловый след на коже. Талисман горел, и с каждым мгновением Вэй Ин чувствовал, как часть его самого — та часть, что тянулась к Лань Чжаню, что мечтала о новой встрече, что хранила в памяти каждую деталь их единственной настоящей беседы — отсекалась, запечатывалась, исчезала в лиловой дымке. — Я… — голос сорвался на кашель, и вместе с ним из горла выплеснулся сгусток крови. Багровые капли упали на талисман, и тот засиял ярче, впитывая их в себя, как голодная земля впитывает первую каплю дождя. «Говори!» — мысленно потребовала мадам Юй, сжимая его руку с такой силой, что Вэй Ин услышал хруст собственных костей. За спиной кто-то всхлипнул. Мэй-Мэй. Парень стоял на коленях с разодранной спиной, но даже сейчас пытался приподняться, чтобы остановить это безумие. Иньчжу грубо опустила руку на его плечо, заставляя оставаться на месте. – Клянусь… – Произнес парень хриплым, почти чужым голосом. Слово вырвалось помимо воли. Лиловые линии на его коже пульсировали в такт сердцу, прорастая сквозь вены, сплетаясь с духовными каналами, оставляя невидимый, но несмываемый отпечаток. Вэй Усянь взглянул своими уставшими глазами в глаза мадам Юй. В них не было ни капли сомнения, ни тени сочувствия. Только сталь. Только уверенность в собственной правоте. И где-то на дне — какая-то древняя, выжженная боль, которую женщина носила в себе так долго, что она стала частью её самой. «Не искать встреч…» – осталось выжжено в памяти Усяня. Он вдруг понял, что последние слова, которые он сказал Лань Чжаню в Гусу, были: «До встречи, Лань Чжань!» А тот лишь нахмурился, как всегда, но в уголках губ пряталась улыбка. Неуловимая. Почти невидимая. Но Вэй Ин её видел. Он всегда видел то, что другие не замечали. «Не обмениваться словами…» Слова никогда не были в почёте у Лань Чжаня. Но когда Вэй Ин говорил — тот слушал. Всегда слушал. Даже когда делал вид, что не слышит. Даже когда отворачивался, делая вид, что не хочет больше слушать. «Не позволять себе чувств…» Чувства. Вот оно – главное. Словно нож, вошедший точно между рёбер. Они с Лань Чжанем были знакомы всего ничего, но это время дало Вэй Ину сколько новых эмоций и чувств, которые он не мог испытать у себя в Юнмэне. Ванцзи стал для Усяня новым, запретным чувством, даже малая доза которого вызывает множество сплетен со стороны других людей.  Пока Вэй Ин находился в глубоких философских размышлениях и поисках нового себя, талисман вспыхнул последний раз — ослепительно, болезненно — и рассыпался в прах. Лиловые символы на коже Вэй Ина впитались под кожу, исчезли, оставив лишь лёгкое покалывание. И пустоту. Мадам Юй отпустила его запястье, и Вэй Ин безвольно упал на спину, не в силах даже поднять руки, чтобы смягчить падение. Удар о землю отозвался болью в спине, но это была уже другая боль. Привычная. Та, с которой можно жить. — Отнесите его в лазарет, — сказала Цзыюань так же спокойно, как приказывала начать спарринг. — И проследите, чтобы он не выходил оттуда до полного выздоровления. Мне не нужен покойник в моём ордене. Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. За ней, как тени, последовали Цзиньчжу и Иньчжу, уводя с собой Сяомэя — того самого, что сегодня осмелился перечить госпоже. Вэй Ин остался один. Он лежал на холодной земле тренировочного поля, глядя в небо. Фиолетовые занавески в его комнате казались сейчас такими далёкими. И солнце, что ещё недавно казалось невыносимо ярким, теперь не тревожило глаза. Всё вокруг казалось серым. Небо, трава. Даже руки, которые он медленно поднёс к лицу. На них не было никаких следов: ни лиловых символов, ни ожогов. Только кровь — его собственная, с ладони, по которой Цзиньчжу резанула мечом, чтобы взять пробу. Только грязь, въевшаяся в кожу. Но внутри — внутри всё горело. Или не горело? Вэй Ин не мог понять. Чувства словно притупились, ушли куда-то глубоко, оставив лишь странную опустошённость. Вэй Усянь не помнил, как снова оказался в лазарете, укутанный в бинты и напоенный какой-то заваренной травой, смягчающей боль. Парень понял для себя одно: теперь он не мог думать о Лань Чжане без того, чтобы лиловые символы не начинали пульсировать под кожей, вызывая тошноту.  «Так вот что значит быть связанным клятвой», — подумал Вэй Ин, и кривая усмешка тронула его губы. Он слышал о таких заклинаниях. В старых книгах. В легендах, что рассказывали старейшины, когда думали, что младшие не слушают. Клятвы на крови — самые сильные, самые неразрывные. Их нельзя безнаказанно нарушить, нельзя обойти, нельзя переписать. Можно только умереть, потеряв золотое ядро. Вэй Усянь закрыл глаза. Где-то далеко слышались голоса — адепты, рискнувшие вернуться и посмотреть, что стало с их шисюном. Кто-то тихо сплетничал, кто-то шептал проклятия в адрес мадам Юй. Вэй Ин не хотел их слушать. Он хотел провалиться в забытье. В сон, где нет боли, нет клятв, нет мадам Юй с её кнутом и древними заклинаниями. В сон, где можно снова улыбаться. Снова шутить. Снова мечтать о том, чтобы увидеть Лань Чжаня — пусть даже издалека. «Только вот теперь даже смотреть на него нельзя…» От этой мысли по телу прошла дрожь. Не от страха. От осознания. От полной, абсолютной, безысходной боли. — Что она сделала? — Еле слышно спросила Баожэй, в очередной раз придя в лазарет и сменив больному бинты. Вэй Ин не ответил. — Усянь? — Клятва. Слово вырвалось само собой, глухо, безжизненно. Вэй Ин даже не удивился тому, как звучит его голос — так обычно говорят люди, у которых больше нет сил на эмоции. Баожэй замерла с бинтом в руках. — Какая клятва? — Клятва на крови. Девушка побледнела. Вэй Ин видел это краем глаза — её руки дрожали, а губы сжались в тонкую линию. — Но они же были запрещены! — выдохнула девушка. — Еще 13 лет назад совет великих орденов… — Похоже, мадам Юй не считается с Советами, — усмехнулся Вэй Ин, и в его голосе впервые за всё это время появилась старая, озорная нотка. — Она всегда делает то, что считает нужным. Баожэй промолчала. Она продолжила обрабатывать раны, но движения её стали более резкими, почти злыми. — Что она запретила тебе? Наступила тишина. Долгая. Тягучая. Когда Вэй Ин заговорил, голос его звучал так, будто он читал чужую биографию. Каждое слово ощущалось новым плевком в реальность: — Приближаться к Лань Чжаню. Говорить с ним. Смотреть на него. Иметь к нему чувства. — Чувства? — переспросила Баожэй, и в её глазах мелькнуло удивление. — Так ты… — Я не знаю, — отмахнулся её Вэй Ин, продолжая пилить взглядом потолок. — Я не знаю, что это было. Возможно, ничего. Возможно, я просто идиот. — Ты не идиот. — Самый настоящий идиот, — повторил он, и в голосе его проскользнула горечь. — Потому что я даже не понял, что у меня есть эти чувства, пока их не отняли. Баожэй не нашлась с ответом. Она только наложила последний слой мази и завернула раны чистым бинтом, стараясь не смотреть в, спрятанные за копной черных рассыпавшихся волос, глаза пациента, ведь в них было то, что она не могла вылечить ни одним отваром – пустота. Ночью Вэй Ин не спал. Он лежал в темноте лазарета, глядя в потолок, и прислушивался к себе: к своему телу, к своим мыслям. Где-то внутри, глубоко-глубоко, пульсировала лиловая печать. Она была почти неощутимой — привыкнуть к ней можно было так же, как привыкают к шуму дождя. Но стоило Вэй Ину вспомнить Лань Чжаня, как печать начинала гореть. Он решил проверить. «Лань Чжань», — мысленно произнёс он имя, прокручивая в голове образ молодого и статного парня, облаченного в белое ханьфу, элегантно поправляющего на лбу белую лобную ленту с узором облаков. И сразу же — волна боли, прокатившаяся от груди до самых кончиков пальцев. Лиловая нити пульсировали, впиваясь в меридианы, напоминая о том, что клятва не шутка. «Лань Чжань…» Боль стала сильнее. Но Вэй Ин не остановился. «Лань Чжань, Лань Чжань, Лань Чжань…» Парень начал повторять это имя снова и снова, пока боль не стала невыносимой, пока слёзы не потекли по щекам, пока в горле не застрял крик. «Я буду помнить», — подумал Усянь, и в этой мысли не было отчаяния. Только упрямство. Только та самая безумная, несгибаемая воля, за которую мадам Юй его ненавидела. — «Ты можешь забрать мои чувства. Ты можешь запретить мне приближаться к нему. Ты можешь связать меня клятвой на крови. Но ты не можешь заставить меня забыть».