Молодость ВанСяней

Рассвет в цзинши наступал всегда одинаково — медленно, торжественно, словно небо само боялось нарушить покой этой комнаты. Первые лучи солнца просачивались сквозь полупрозрачные голубые занавески, разливаясь по белым стенам тёплым золотом. Они касались полированного дерева столов, мерцали на лезвии Бичэня, лежащего на подставке, и скользили по лицу Лань Чжаня, который уже давно не спал. Он сидел на циновке с идеально прямой спиной, руки сложены в медитативном жесте, дыхание ровное и глубокое. В цзинши было как всегда тихо. Слишком тихо — так, что слышно было, как за окном шелестит бамбук, как далеко внизу журчит горный ручей, как где-то в соседних покоях просыпаются и приступают к утренним занятиям ученики. Но эти звуки не достигали сознания Лань Ванцзи. Он был погружён в себя, в свою практику, в ту глубокую внутреннюю тишину, где нет места ни мыслям, ни тревогам, ни даже надеждам. Сегодня тишина была иной. Она была густой, почти осязаемой, словно наполненной чем-то невысказанным. Лань Чжань чувствовал это, но не позволял себе отвлекаться. Он сосредоточился на дыхании — вдох, выдох, поток ци, текущий по меридианам, очищающий, укрепляющий, успокаивающий. Стойки на руках были его любимым упражнением. Он опустил ладони на холодный пол, медленно поднял тело, чувствуя, как кровь приливает к голове, как напрягаются мышцы, как сознание становится кристально чистым. В этом положении не было места лишним мыслям. Только тело, только ци, только момент. Он стоял так долго — минуту, десять, час, — пока мышцы не начинали гореть, но он не сдавался, начиная отжиматься в таком положении. Парень знал: боль очищает. Боль укрепляет. Боль — это путь к просветлению. Когда он наконец опустился на пол, в комнате ничего не изменилось. Всё та же тишина, всё те же лучи солнца, всё те же тени от занавесок. Лань Чжань закрыл глаза и перешёл к следующей практике — медитации на потоке ци. Он представлял, как энергия течёт по его телу, как вода по руслу реки, очищая каждый канал, каждый сосуд. Он чувствовал, как ци собирается в золотом ядре, как она пульсирует, как она наполняет его силой. Но даже в этом состоянии, даже в самой глубине медитации, где не должно быть места мирским мыслям, образ Вэй Усяня возникал снова и снова — смеющееся лицо, развевающиеся чёрные волосы, голос, который звенел колокольчиком в тишине. Лань Чжань отгонял его, снова и снова возвращаясь к дыханию, к потоку ци, к пустоте. Но образ не уходил. Он был как тень, как эхо, как запах цветущих лотосов, который нельзя выветрить из комнаты. Он глубоко вздохнул и открыл глаза. За окном уже разгорелся полный рассвет, и солнечный свет заливал комнату оранжево-золотым сиянием. Лань Чжань поднялся с циновки, подошёл к столу и взял меч. Бичэнь отозвался на прикосновение лёгкой вибрацией, словно радуясь встрече с хозяином. Лань Чжань начал выполнять упражнения — плавные движения, отработанные до автоматизма, каждый взмах меча точный и выверенный. Он двигался как вода, как ветер, как свет, и в этом движении не было ни капли лишнего напряжения. Но даже в этом, даже когда клинок рассекал воздух с идеальной точностью, он видел перед собой невидимого противника — это был не монстр, не демон, и уж точно не враг. Это был Вэй Усянь. Смеющийся, дерзкий, живой. Лань Чжань парировал его удары, уклонялся от его атак, чувствуя, как сердце бьётся быстрее, как дыхание сбивается, как мысли путаются. — Хватит, — прошептал он, опуская меч.  Он поставил Бичэнь на подставку и подошёл к окну. Внизу, среди бамбуковых рощ, ученики уже начали утреннюю медитацию — сотня белых фигур, застывших в безмолвии. Они были похожи на статуи, на часть этого величественного пейзажа. Лань Чжань смотрел на них и думал о том, что совсем недавно и он был таким — безмятежным, холодным, чистым. До того, как Вэй Усянь ворвался в его жизнь, как ураган, как пожар, как безумие. «Неужели я изменился» — спросил он себя. – «Неужели стал слабее?» Он знал ответ. Нет. Он не стал слабее. Он стал другим. Он стал тем, кто способен чувствовать, кто способен тосковать, кто способен любить. И это было одновременно его силой и его проклятием. Дверь цзинши отворилась с тихим шелестом. Лань Чжань обернулся и увидел брата — тот стоял на пороге, залитый утренним светом, с мягкой улыбкой на губах. Его шаги были бесшумны, но Лань Чжань всегда чувствовал присутствие брата задолго до того, как тот входил. — Ванцзи, — сказал Сичэнь, присаживаясь на циновку напротив. — Я принёс тебе свитки для переписки. Старейшины просят подготовить пособие для младших учеников по основам управления ци. Ты ведь не против? Лань Чжань покачал головой, садясь за письменный стол. Он всегда был рад выполнять поручения брата — это отвлекало его от мыслей, наполняло дни смыслом. Он взял кисть, макнул её в чернильницу и начал выводить иероглифы с каллиграфической точностью. — Ещё я хотел рассказать тебе о событиях прошлой недели, — продолжил Сичэнь, устраиваясь поудобнее. — Мы отправили отряд на озеро Билин, чтобы избавить окрестности от речных гулей. Там было несколько приглашённых адептов из других орденов. Лань Чжань поднял взгляд, но кисть его не остановилась. — Молодые господины Цзинь и Цзян? — спросил он, и голос его был ровным, хотя при упоминании фамилии «Цзян» внутри что-то дрогнуло. — Да, — кивнул Сичэнь. — Они сами вызвались, сославшись на опыт в своих орденах. Цзян Чэн говорил, что у них каждый год проводятся вылазки на озёра, и он знает все тонкости борьбы с водными созданиями. Конечно, я не мог отказаться от такой помощи. Лань Чжань продолжал писать, но теперь каждое движение кисти было чуть медленнее. Он знал, что брат не случайно заговорил об этом. Они оба знали, что Цзян Чэн — это связующее звено, нить, ведущая к Вэй Усяню. — Охота прошла не совсем гладко, — сказал Сичэнь, и голос его стал серьёзнее. — Мы думали, что имеем дело с обычными гулями, но оказалось, что их истинная сущность гораздо опаснее. Это был бездонный омут — создание, полное тёмной ци. Услышав последние слова Лань Чжань нахмурился. Он положил кисть и поднял глаза на брата, затем устремив взгляд в окно – прямо на солнце. — Судя по всему, да, — ответил Сичэнь, понимая, что брат намекает на орден Цишань Вэнь. — Река Чуанхэ берёт начало в тех землях. Многие её притоки текут через нашу территорию и впадают в озеро Билин. Очевидно, они решили таким образом проверить наши силы. Лань Чжань промолчал, но в его взгляде мелькнула тень понимания. Вэни всегда были угрозой, всегда казались неприступной стеной. И если они начали действовать так открыто, это означало только одно: готовится что-то большее. Но он не стал высказывать свои опасения вслух — брат и сам всё знал. — Битва была тяжёлой, — продолжал Сичэнь. — Омут оказался хитрее, чем мы предполагали. Он пустил свои щупальца в адепта, и если бы не молодой господин Цзян, тот бы погиб. Цзян Чэн, не раздумывая, бросился на помощь. Он поставил свой меч Саньду вертикально, чтобы иметь точку опоры, и я помог ему встать на Шоюэ. Так мы и переправили адепта на берег. Лань Чжань внимательно слушал, и в его взгляде промелькнула тень уважения. Он никогда не питал особой симпатии к наследнику Цзян — тот казался ему слишком вспыльчивым, слишком гордым, слишком похожим на свою мать. Но этот поступок, этот акт самопожертвования… это было достойно. — Это был храбрый поступок, — сказал он сухо, не позволяя себе лишних эмоций. — Да, — согласился Сичэнь. — Молодой господин Цзян показал себя как истинный защитник ордена. Я думал, ты захочешь узнать об этом. Лань Чжань кивнул, но в голове его уже крутилась другая мысль. Если Цзян Чэн был на охоте, значит, Вэй Усянь оставался в Пристани Лотоса один. Что он делал? Думал ли он о Лань Чжане так же, как Лань Чжань думал о нём? Или он уже забыл ту ночь, и всё то, что с ними случилось? — Ты слушаешь меня, Ванцзи? — спросил Сичэнь, заметив отсутствующий взгляд брата. — Прости, — ответил Лань Чжань, мысленно ругая себя и параллельно возвращаясь в реальность. — О чём ты говорил? Сичэнь мягко улыбнулся, но в его глазах мелькнула тень беспокойства. — Я говорил о том, что тебе нужно больше отдыхать. Ты слишком много тренируешься, слишком мало спишь. Твоё тело нуждается в восстановлении. — Я в порядке, — ответил Лань Чжань, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Тренировки помогают мне очистить разум. — Очистить разум? — переспросил Сичэнь, и в его голосе послышалась лёгкая ирония. — Или забыть…? Хуань недоговорил, но Лань Чжань уже понял намек брата как и то, что он не хотел называть это имя чтобы не ранить еще больше. Ванцзи действительно не хотел говорить об этом — о той боли, о том желании, о той тоске, которая разрывала его изнутри. Он хотел бы быть холодным, как лёд, чистым, как снег, безразличным, как статуя. Но он не мог. С каждым днём, с каждой ночью, с каждой секундой он чувствовал, как что-то внутри него тает, превращается в журчащую воду, в пар, в туман. — Я просто хочу быть сильным, — сказал он наконец, не добавив: «Ведь мы оба знаем, что будет дальше». — Поэтому, — сказал он тихо. — Ванцзи, знай, что я всегда буду рядом. Что бы ни случилось. На этих словах он поднялся и неспешно направился к выходу, но на пороге остановился. Его голос прозвучал мягко, почти доверительно: — Вы сможете увидеться на соревновании лучников в Цишане через три месяца. Дверь закрылась, и Лань Чжань остался наедине с новой волной мыслей. «Три месяца», — думал он, глядя на закрытую дверь. — «Всего три месяца. И тогда я увижу его снова». Но судьба распорядилась иначе. Через несколько дней, когда Лань Чжань заканчивал переписывать очередной свиток, в цзинши вошёл посыльный. Это был один из младших адептов, бледный и взволнованный. Он поклонился и быстро произнёс: — Второй господин Лань, старейшины вызывают вас на совет. Срочно. Это касается границы с Юньмэн Цзян. Лань Чжань отложил кисть и поднялся. Внутри него что-то ёкнуло — нехорошее предчувствие, холодное и липкое, как утренний туман над озером. Он быстро вышел из комнаты и направился в зал собраний, не смотря на то, что уединение не позволяло. Приказ старейшин нельзя было ослушаться. Там уже были старейшины, несколько адептов и Лань Сичэнь. Все выглядели серьёзными, почти встревоженными. Когда Лань Чжань вошёл, все взгляды обратились к нему. — Ванцзи, — сказал один из старейшин, — мы получили сообщение с границы. Там появился древний монстр — зверь, который, как говорят, спал в горах веками. Он пробудился и начал крушить всё на своём пути. Деревни разрушены, люди бегут. Если мы не остановим его, он может добраться до земель Юньмэн Цзян. А это можно расценивать, как нашу оплошность. Лань Чжань почувствовал, как кровь застыла в жилах. Юньмэн Цзян. В голове тут же закрутилось имя: Вэй Усянь. Никакой монстр не должен навредить ему. — Мы отправляем отряд, — продолжал старейшина. — Ванцзи и Сичэнь, пойдёте вместе. С вами будет ещё несколько адептов. Вы должны уничтожить зверя, прежде чем он причинит больше вреда. Вы покидаете Облачные Глубины через пол часа. Лань Чжань поклонился и вышел из зала. Сердце его билось быстро, мысли путались, но одна из них была ясна, как лезвие меча: он едет к границе с Юньмэн Цзян. Туда, где, возможно, встретит Вэй Усяня. Туда, где судьба снова сведёт их вместе. Ванцзи сжал рукоять Бичэня и почувствовал, как холод металла успокаивает его, возвращает ясность. Юноша зашел в цзинши только за тем, чтобы взять гуцинь, так что уже через кэ стоял у ворот, ведущих за пределы дома. Он знал, дальше будет жестокое сражение со старинной тварью, но это волновало совсем не так, как тот факт, что у Ванцзи есть шанс встретить его.