Дом у леса

Кирица

У патриарха племени Цао Онга сегодня хороший день. В плетеной корзине за спиной — чуте — ждут своего часа обернутые в листья тушки мусанга и обезьяны. А по дороге к пещере будет река. Цао Онг поправляет чут за спиной и снимает с набедренной повязки заостренную палку. Сегодня ему обязательно повезет, ведь Богиня обещала вдохнуть в его новорожденного сына магию своего племени — великую магию. Цао Онг осторожно ступает по стелющимся листьям густых джунглей. А вот и река. Острие палки мягко входит в податливый ил, и рыба уплывает, сверкая серебристым боком. Но Цао Онг спокоен: первый промах — это всегда к большой удаче. И через некоторое время чут до краев наполняется рыбой, так же заботливо обернутой листьями. По дороге к пещере патриарх срывает несколько плодов и отправляет в мешок на поясе. Сегодня он принесет Богине щедрое воздаяние. Перед пещерой уже начинают собираться мужчины и женщины племени — все в нетерпеливом ожидании таинства заглядывают патриарху в глаза. Цао Онг снимает тяжелый чут и аккуратно ставит на бамбуковый настил. Кричит мальчишкам, чтобы разобрались с добычей, но не трогали серебряную рыбу — этот особое лакомство для Богини. Когда Богиня только сошла в их пещеру, Цао Онг подносил ей различные кушанья. Большая часть приходилась ей по вкусу, но сильнее всего та полюбила рыбу, да не какую-то, а именно эту. Никто из племени не ел этой рыбы, потому что она считалась ядовитой, но Богиня ела, и он, Цао Онг, научился ловить ее. Патриарх племени входит в пещеру, и тут же все голоса смолкают, но он не обращает на это внимания. Скоро у них будет пир. Он проходит по длинным подземным ходам. Его жена Цао Тай дремлет на бамбуковом настиле: всю ночь пела их сыну Цао Киру, названному в честь Богини. Цао Онг ласково гладит ее по волосам и целует сына на ее руках в макушку. Пускай спят, пока не наступит пир. Когда он выходит обратно, мальчишки уже давят в чане с травами порубленное на куски мясо. К пещере выходят женщины со свертками вяленого и корзинами сладких плодов. Мать Цао Тай занимается питьем — в ее ведении деревянная бочка с травяным вином. Цао Онг разжигает костер. Мальчик из племени замирает в нескольких шагах от него, на его плечо сел попугай. Цао Онг знает, о чем он думает, потому резко окрикивает мальчика, и испуганный попугай улетает. Сегодня священный день, сегодня нельзя трогать птиц. Цао Онг чистит серебряную рыбу и присматривает неподалеку подходящие ветви. Мальчик перехватывает его взгляд и тут же пропадает в джунглях. Рядом с Цао Онгом садится мать Цао Тай, ставит возле себя глиняные миски с водой и вином. Она ловко моет очищенную рыбу в воде, затем опускает в вино. Несколько минут проходят в тишине, потом мальчик возвращается с отличными ветвями. Цао Онг довольно кивает ему, и мальчик садится напротив очищать их. Когда угольки становятся цвета зари, Цао Онг забирает у мальчика ветви и насаживает на них рыбу. Из главной пещеры до них доносится пение женщин — а значит, все готово к трапезе. Цао Онг с матерью Цао Тай перекладывают рыбу на листья и несут в главную пещеру. Мужчины уже ставят на круглый бамбуковый настил в центре миски с мясом. Цао Онг снова идет по змеящимся коридорам и входит в свое жилище. Жена уже не спит: она распустила волосы и прихватила их шерстяными кольцами по обеим сторонам лица. Их сын уютно устраивается в нагрудной повязке, с любопытством смотрит вокруг и улыбается. Патриарх садится около священного инструмента и читает мантру, раскачиваясь из стороны в сторону: просит разрешения на ритуал. Инструмент благосклонно молчит, и Цао Онг берет его в руки и выходит из пещеры. Следом за ним идет Цао Тай с сыном на руках. В главной пещере Цао Онг занимает свое место: оно там, где разрывается цепочка соплеменников, устраивающихся вокруг бамбукового настила. По его правую руку место пустует, сюда сойдет Богиня. Все ждут в тишине. Даже Цао Кир, проплакавший полночи, не издает ни звука. От горячей еды на настиле струится пар. Через несколько минут существо, которое никогда не встречалось в их лесах, вальяжно ступает между сидящими. Похожая на хищную bá o lua — золотистую кошку, но меньше и угольно-черная Богиня садится подле него и превращается в женщину. Она уже множество раз творила при них свою магию, но восхищенные вздохи соплеменников по-прежнему сопровождают каждое ее превращение. Совершенное человеческое тело Богини, которое она являет им, чтобы говорить с ними, обнажено, но длинные волосы укрывают его и волнами рассыпаются по полу пещеры. Все смотрят на нее. И Богиня улыбается им. Затаив дыхание, Цао Онг ждет. Наконец взгляд Богини обращается на его сына: — Вот где мой драгоценный именинник, — она тянется к ребенку и щекочет под подбородком — младенец смеется, и Цао Онг выдыхает. Все будет хорошо. — Давайте же есть! — Богиня поглядывает на серебряную рыбу на листьях, — Онг, негодник, принес мое любимое лакомство? — она подмигивает патриарху, и он опускает голову, чтобы никто не увидел его довольной улыбки. Иногда Богиня кажется ему совсем еще девочкой, но стоит начать с ней разговор, и это чувство исчезает без следа. Этому могущественному существу рядом с ним, с довольным урчанием поглощающим рыбу, не меньше сотни лет. И Цао Онг уверен, что тот, кто усомнится в ее силе, дорого ответит за свою ошибку. Так что Цао Онг берет из миски кусок мяса и просто наслаждается пиром. Когда все насытились, настает время ритуала. Цао Онг смотрит на Богиню, та довольно облизывается и откладывает пустые листы из-под серебряной рыбы. Наконец, смотрит на него и кивает. Когда он встает со священным инструментом в руках, в пещере становится так тихо, что он слышит свое дыхание. Женщины убирают миски с настила, и Цао Онг садится в самом центре круга. Рядом с ним ставят две миски: в одной из них священные цветы, в другой — вода и на ее поверхности бамбуковая нить. — Цао Тай, — просит он, и жена вырывает у их спящего сына волосок, кидает в миску с водой. Когда все готово, Цао Онг расправляет инструмент и глубоко вдыхает. Если бы его спросили, что именно он поет в мантрах, он не смог бы ответить. Это темная магия их племени, и ее ведает только патриарх. Но сегодня его слова предназначаются для всех, и он уверен, что Богиня его слышит и понимает. Цао Онг дует в ведущую бамбуковую трубку и просит всех богов леса и гор смиловаться над его народом и благословить его. Когда слова заканчиваются и заканчивается музыка ведущей трубки, Цао Онг выдувает остаток в миску с цветами и снова набирает воздух в легкие. В мантрах он рассказывает второй трубке бамбука о всех тяготах, которые пришлось перенести его людям, пока не пришла Богиня. О том, как они умирали от горячки и наводнений, в схватке с дикими зверями и срывались со скал. Когда воздух заканчивается, он доверяет эту тайну миске с водой. Ведущей трубке он рассказывает, как Богиня научила их возделывать землю и выращивать плодовые деревья. Показала, как сделать лекарство из чудесного гриба и отвести угрозу затопления. Эту тайну будут хранить цветы. Так он поет и выпускает из себя все, что накопилось за эти месяцы, пока две миски принимают в себя все его надежды и опасения. Последней становится ведущая трубка. Ей единственной доводится услышать, как Цао Онг просит Богиню вдохнуть в его сына свою магию и остаться с ними, и учить их, и оберегать. Обессиленный, он отставляет от себя священный инструмент и дает знак Цао Тай. Жена подносит к нему сына, и Цао Онг целует его в лоб, чтобы разбудить. Когда младенец открывает глаза, патриарх берет из миски цветок и капает ему на губы росой, впитавшей все его надежды, затем — водой с пальцев из второй миски, принявшей все невзгоды. Цао Кир причмокивает губами, легко улыбаясь.

Дамблдор

Первый четверг месяца. Дом Святой Розмы на удивление не так полон: в начале года отсюда выписалось человек шесть. Рекорд для подобного заведения. В октябре газон все так же ухожен, правда, самой природой с ее ранними заморозками. Проведешь рукой по траве — и короткие, срезанные травинки почти что царапают кожу. Солнца не видно вторую неделю. Облака склубились так, что небо похоже на густую серую массу в мозгу. Элфиасу Дожу думается, что примерно так она там и выглядит. На дорожках у здания нет ни пациентов, ни работников: час прогулок недавно закончился, и все живые и едва сидят в кафетерии. Звук толстого прозрачного мешка на капельнице, который мнут длинные пальцы медсестры с ярким маникюром, похож на хруст кубиков льда, доставаемых из формы. Элфиас Дож услышал об этом в новостях: такой-то такой-то обвиняется в том-то том-то на столько-то лет, будет содержаться там-то там-то и проходить такое-то лечение. Элфиас Дож выпивал с друзьями в баре и не сразу понял, в чем, собственно, дело. При первом упоминании имени — приятная искорка в сердце, при упоминании обвинения — сведенные брови. Элфиас Дож тогда не поверил, а убеждаться пошел только сейчас, спустя четыре года, когда решился позвонить и узнать, возможно ли нанести визит. И теперь он, безбородый старичок с короткими волосами и в до смешного большом шарфе, передвигается с тростью по заледеневшей дорожке до главного корпуса, смотря исключительно себе под ноги. Целлофановый пакет в руке почти что не шуршит. Его вежливо приветствует дежурная: здравствуйте, мистер Дож, проходите, пожалуйста, он вас заждался, мистер Дож. Дож лишь хмыкает с улыбкой и медленно поднимается на четвертый этаж. Кивает вислогубому охраннику у двери. Вытирает ноги о старый-старый коврик, больше похожий на тряпку. Прочищает горло и толкает дверь. — …до тебя дойдет, Геллерт, я… — Здравствуй. Седобородый старик отрывается от окна и остается смотреть на вошедшего гостя. Гость проходит внутрь, закрывает за собой дверь и остается стоять у выхода. Старик в больничном халате усердно приглаживает бороду и ковыляет к своей кровати. Ходит он теперь медленно. Так, словно выверяет каждый сделанный шаг. Садится он еще медленнее. — Элфи, – слабая улыбка, почти не трогающая губы. — Да, — больше похоже на гарканье. — Как ты? Семья? — старик хлопает по кровати рядом с собой и тут же разглаживает появившиеся складки на простыни. Смотрит внимательно. — Ничего, — спина прислоняется к закрытой двери, — спасибо. Как… ты? Мимолетная усмешка. Прямо как в детстве. — Живее всех живых! — старик всплескивает руками и закашливается. — Я принес тебе апельсинов, — из-за спины возникает прозрачный пакет с яркими фруктами. Кажется, в этой комнате они ярче всего и всех. — О, давай сюда, — старик протягивает руку, и через несколько секунд его пальцы сжимают узел пакета. — Отлично. Резкий запах цитруса, неизбежно ударяющий в нос. Горечь на языке и звук трескающейся апельсиновой корки. — Давненько мы с тобой не виделись, а? — в бороду скатывается оранжевая капля. — Полагаю, давненько, — глаза утыкаются в ножки кровати. На них уже полностью лопнула эмаль, под которой пятнисто разошлась ржавчина. — Изумительно, — толстая корка летит в мусорное ведро рядом. Взгляд пытается задержаться на чем угодно: на пустом подоконнике, стерильно-белой сорочке, выглядывающей из-под халата, деревянной тумбе с тремя отсеками, птицах за окном. Спасает скорый стук: — Время лекарств, дорогой мой, — медсестра проходит через всю палату, — сегодня всего лишь десять, — она передает ему один стаканчик с водой и другой, поменьше, который кажется почти пустым. — О, Присцилла, — старик встает и излишне резво обходит ее, — уколов мне сегодня ой как не хочется. — Мне вот тоже по жизни хочется совсем не того, совсем, — она усмехается и проходит к выходу, чтобы ввезти низкую тележку с какими-то приборами. — Простите, время посещения вышло, — она поворачивается к Дожу и совершенно искренне улыбается, — приходите завтра. Дож прочищает горло и кивает: — Да, пожалуй, — рука уже хватается за ручку двери. — Заходи, Элфи, почаще, — старик ловко обходит медсестру со спины и с удивительной проворностью опрокидывает маленький стаканчик в себя. Не глотает. Подмигивает Дожу. Элфиас Дож ковыляет по той же дорожке у здания, только теперь — в обратном направлении. Несмотря на прошедшие минуты идется как-то легче и дышится свободнее. Он пришел туда и он убедился: по глазам, по движениям, по манере. Все было ясно. Это действительно так. Дожа передергивает. И… о, он знает, что «заходить почаще» он сюда точно не станет. Если только его самого сюда не упекут. Элфиас Дож, побывав сегодня здесь, постарается изо всех сил этого избежать.

Малфой

Нарцисса умело, как и все эти годы, завязывает на его шее серый галстук в синие ромбы и, закончив, хлопает по плечу. Сегодня на ней шелковое струящееся платье в пол в тон его костюму и меховая накидка сверху. Ее усталые глаза немного поблескивают. Люциус приобнимает жену за талию, чтобы пройти, но она удерживает его руку в своей. — Дорогой, на тебе совсем лица нет, а сегодня важный день. Принести тебе выпить? Люциус все же выворачивается из полуобъятия и идет к столу, чтобы взять прислоненную к столешнице трость. Глубоко вздыхает. Он сглатывает ком и протирает безукоризненно чистые манжеты. Сегодня нужно быть собранным. Сегодня нужно улыбаться приезжим гостям и пожимать руки. — Выпить? — он рассеянно смотрит на жену. — А, конечно, спасибо. Люциус может сколько ему угодно не притворяться сияющим маркизом в кругу близких и до исступления гонять по кругу одни и те же мысли, но не имеет ни малейшего права признаться в них, произнести вслух. Потому что сказанная вслух простая истина станет реальной и разрушит все то шаткое, что он успел построить за это недолгое время. Впрочем, Цисси и так все понимает, всегда понимала. Незачем тратить слова. Они ничему не помогут. Он собирается и надевает очередную из своих официальных улыбок, принимая из рук жены стакан с скотчем: — Так-то лучше, — она поглаживает его рубашку. — Omnia transeunt, mon cher. Он целует жену в волосы и едва заметно улыбается: — Id quoque? — Id quoque. Люциус берет ее под руку, и они выходят из кабинета.

***

На залитой светом главной улице высится светлое почти полностью стеклянное здание в четыре этажа: легкое и элегантное, как и все в окружении Люциуса. У здания уже пару часов назад начали собираться зеваки, и сейчас здесь почти вся деревня. Малфой придирчиво рассматривает снующих туда-сюда медсестер и врачей, не знающих, куда себя девать на этом торжественном открытии. Ему есть чем гордиться: он не только смог частично профинансировать строительство больничного корпуса, но и выбил у чинуш право на прибольничную территорию с подобием парка, лавочками и фонтанами. Деревенские уже привыкли к его размаху и совсем не удивляются, как в те первые месяцы, когда стройка заняла полдеревни. Благодаря связям Кингсли в Лондоне удалось и набрать медицинский персонал, а на обслуживающие должности с радостью прибежали домохозяйки из деревни. А вот и Кингсли в ужасающем костюме цвета фуксии беседует с журналистом, который рядом с этим гигантом выглядит просто крошечным. Через пятнадцать минут светских бесед с теми и другими наконец прибывают торжественные гости: генерал Пеалинн и какой-то управленец из Лондона. Знакомство с последним может быть ему полезным, и Люциус устремляется в их сторону. Но в этот момент раздается звон колокола на ратуше. Что ж, ладно, переговорит с ними после открытия. — Кхем-кхем, — Шеклболт откашливается в микрофон, привлекая внимание, и устройство издает отвратительный визг, от которого добрая половина зрителей спешит зажать уши. — Я рад видеть собравшихся здесь по такому радостному поводу! Сегодня мы открываем Больницу имени святого Мунго! Раздаются нестройные, но громкие хлопки. — Имею честь представить вам людей, без которых это знаменательное событие не состоялось бы. Итак… Кингсли перечисляет длинный список делопроизводителей, архитекторов, строительные бригады, специалистов по пожарной безопасности и прочих и прочих, и наконец, доходит до них. — …особую признательность заслуживают меценаты и спонсоры возведения больничного корпуса… Среди прочих имен Люциус слышит свою фамилию и позволяет себе краткую улыбку и наклон головы. Пеалинн и Шеклболт берутся за края красной ленточки, чтобы ее огромными блестящими на солнце ножницами перерезала одна из новеньких медсестер, кажется, мисс Грейнджер. Девушка сильно волнуется: ее щеки покрывают красные пятна, а кудрявые волосы постоянно прилипают к губам. Спустя несколько долгих мгновений борьбы концы ленты падают, и собравшиеся долго и довольно аплодируют. Рядом Нарцисса ищет и сжимает его руку. Он пожимает ее маленькую ладонь в ответ. — Зря ты снова отказался от поста старейшины, — говорит она на пути к дому. — Я же вижу, как тебе помогает работа. Люциус отворачивается от нее, рассматривая знакомые до осточертения деревенские дома и брусчатку на главной улице: — Я и так почти руковожу Советом, мне незачем занимать пост главы. Нарцисса раздосадованно хмурится: — Ты скучаешь. — Не по Совету. Дальше до особняка они идут в угрюмом молчании. Однажды после очередной службы Малфой дожидается, когда все разойдутся, закрывает входные двери церкви изнутри и бредет к дальней скамье. Каким темным становится зал без всегда открытых настежь дверей и каким голым… Он опускается на середину дальней скамьи и смотрит на пустую кафедру, пытаясь представить там себя. Представить, что он прихожанин, забредший на проповедь, но не может. Ему почему-то до крайности неудобно сидеть здесь, словно кто-то насыпал иголок ему под одежду. Он отворачивается от кафедры и смотрит на скамью, на которой сидит: она кажется такой до глупого длинной и... какой-то одинокой. Он двигается к краю, к самому подлокотнику, и вцепляется в него. В полумраке блестят его ногти, покрытые японским уходовым средством. Он с отвращением подносит их к лицу: и это его руки? Пара минут уходит на то, чтобы справиться с приступом и снова ощутить свое тело своим. Сейчас ему самому хочется просто послушать проповедь. Побывать на месте тех, кому он дает надежду. Но он не может. Дома его ждет жена. Нарцисса, его лучший друг. А он не в силах сдвинуться с места. Снаружи, наверное, уже стемнело, и стылый воздух холодит кожу. Зря он не взял утром перчатки. Его поднимает со скамьи мысль, такая очевидная, что даже смешно. Если бы у него был шанс прожить жизнь заново, он совершил бы те же ошибки, а значит, сожалеть не о чем. Пальцы, все еще кажущиеся чужими, по памяти отлично справляются с замком. Он выходит в вечер и закрывает за собой двери церкви. Чья-то высокая темная фигура видится ему на неосвещенной улице, но быстро тает, когда глаза привыкают к темноте. Люциус невесело усмехается: мысли материальны — и шагает прочь от церкви к своему дому.

Горчица

И вот наступает очередная осенняя ярмарка. На тележки сгружены — еще чуть-чуть и — перезревшие тыквы: крапинки разрезают кирпично-оранжевую кору овоща, а сверху в него впивается колючий хвостик. Садовая морковь, лук, картофель, репа и свекла занимают места на сколоченных прилавках посреди главной площади деревни. На некоторых овощах еще осталась свежая почва, из которой их доставали этим утром. Со временем место наполняется самыми разнообразными людьми: продавцами, покупателями, резчиками по дереву и металлу, кожевниками, зазывалами, артистами передвижного цирка, танцорами и, конечно, детьми. Вылезая из машин, молочницы приподнимают свои длинные расшитые юбки, чтобы их не забрызгало свежей грязью. Яростно машут Колину, деревенскому мальчишке, чтобы он разгрузил их багаж. Несколько лет назад в деревню переехал портной, и теперь его прилавок полон разноцветных платков, небольших ковров крупной вязки, банных шапок, полотенец и даже подвесок с овальными, как упругие виноградины, бусинами вперемежку со стеклянными звездами. Первые месяцы Харальд посматривал на него исподлобья, глядя, как портной собирает многочисленные заказы, но после одного совместного и уж очень затянувшегося вечера в городском трактире они поладили. Горчица уже издалека оглядывает по кругу все прилавки: — Ой и порезвились бы они тут, — она улыбается. И вот Горчица, минуя главные ворота ярмарки, входит в атмосферу всех запахов, цветов и звуков: мычания коров, их недовольного фырчания на вездесущих мух, едва слышного пищания цыплят, которые еще пахнут особенно по-птичьи, низкого, с раскатом, голоса Харальда, который зовет к себе покупателей за прилавок с кожаными ремнями и сумками, жарких торгов честных и не совсем людей. Соседские дети играют в догонялки — и их звонкий смех отскакивает от больших ворот. Кто-то привез радиоприемник: из верхнего окна дома рябью льется старый джаз, нередко прерываемый криками прилетающих с моря чаек. Здесь Нарцисса, отличающаяся ото всех по одному признаку, — импортной одежде, недоверчиво оглядывает спелые бледнобокие кабачки, прежде чем одобрить покупку и поручить донести до дома продукты мальчугану лет десяти. Здесь сидит за прилавком обрюзгшая — она называет себя дамой — Амбридж в розовом пальто и все пытается удобнее устроиться на табуретке, потому как ее рост так невелик, что за непременно эксклюзивными и первосортными тушками выпотрошенных лягушек ей «не видны остальные товары». И только уже начинающая ржаветь форменная брошь на воротнике напоминает о ее былом статусе чиновника. Здесь, как один большой и незатухающий костер, пара рыжих долговязых Визлимых скачет и перелетает от одного прилавка к другому с криками: «Заходите в наш вагон — искр будет миллион!» И тут же по трем ступеням близнецы забегают к себе в вагон, больше похожий на модернизированный вардо с огромной головой волшебника на крыше, умело смастеренной из папье-маше. И здесь, в конце концов, за расступившейся только что толпой, на снятой с петель двери для большей устойчивости и лучшего звучания, пара артистов танцует степ-данс, отбивая быстрый ритм каблуками. Их костюмы подлетают в воздух под музыку. — С каждым годом все круче и круче, — Горчица наблюдает за танцорами издалека, попутно жуя только что купленную и предварительно помытую морковь. Торопиться ей некуда: Бара отелилась несколько месяцев назад, и теперь за маленькой Мятой нужно смотреть не так пристально. Луна должна приехать на зимних каникулах, поэтому у Горчицы есть немного времени, чтобы заготовить салаты и высушить дольки апельсинов и лимонов, — их внучка любит больше всего; но, конечно, не употреблять в пищу, как могли подумать некоторые, а развешивать на тонких ниточках по всей комнате (и даже на улице по пути в заповедник). Ранним зимним утром, когда солнце светит по-особенному ярко и бело, сухие дольки цитрусов практически горят в лучах света. Она выплывает из воспоминаний и кусает почти доеденную морковь до самой ботвы. Пушистая зелень отправляется в рот коровы, которой Горчица любезно протягивает руку, а затем гладит ее по морде. Заприметив Харальда, старушка проходит через всю площадь, пересекая гудящее, шумящее, мычащее и поющее пространство, оказываясь в уголке у прилавка с кожаной обувью. — С такими оглохнуть недолго, — Харальд подмигивает Горчице и протягивает ей пузырек с бордовой жидкостью, — вчера только сварил, — его улыбка растягивается под кустистыми усами. Старушка улыбается в ответ и убирает вишневую настойку в глубокий карман балахона. — А ты чего без своего скарба? — Харальд оглядывает ее со всех сторон, ища сумку или тележку. — Пока место присматриваю, — она указывает рукой на столб неподалеку, — там, наверное, встану вечером. Молока и творога у меня много… Давно ты не заглядывал ко мне, — Горчица лезет в сумку и уже сует Харальду кусок домашнего сыра. — Дела ль какие, альковные? — она шутливо подмигивает и кладет в рот мятный леденец. — Все ты знаешь, — Харальд бубнит и отворачивается, чтобы найти что-то в глубоких мешках. Горчица хохочет: — Передай привет Олимпе. А я пойду, наверное. Харальд смотрит ей вслед, смотрит, как слева от нее танцуют степ-данс все быстрее и веселее, смотрит, как чуть поодаль «дама» за прилавком с лягушками все же падает со стула и морщит некрасивое лицо. Харальд опускает взгляд на свой стол. Так, ну что же, до завтра нужно еще ремешок успеть сделать.

***

Горчица суетится дома. Бутылки с молоком собраны. Куски сыра — расфасованы, а баночки с творогом сложены друг на друга. Она завязывает косынку потуже — вечер обещает быть прохладным — и уже открывает дверь, как замечает торчащий кусок бумаги из почтового ящика прямо у выхода. Не заметила утром? Хм. Откладывает пакеты с продуктами на комод, вытаскивает письмо и идет к креслу. Конверт из Лондона:

Дорогая Горчица!

В этом году я выпускаюсь. Дипломная книжка про маахисов почти готова, и в деканате мне разрешили пойти на хитрость. В общем, скоро тебе придет посылка, обязательно забери ее на почте, но никому не показывай! ;)

Северус завален работой в магазине близнецов, особенно много заказов было на деревенскую ярмарку, так что ходит мрачнее тучи от кровати к холодильнику и на работу. Как ты уже поняла, о выходных речи не идет, так что на каникулы приехать не сможем, хотя очень хотелось. Я соскучился по тихим улочкам деревни и лесу. Но на весенние каникулы точно приедем! Это я тебе обещаю!

Луна передавала привет, у нее все хорошо, на Рождество собирается тебя навестить, но ты и без меня, наверное, это уже знаешь. :)

Мы думали, что, как переедем, начнем ходить по всяким там выставкам и театрам (особенно так думал, конечно, Северус), но мы по факту загружены по уши работой и учебой, никакого веселья. Надеюсь, когда я выпущусь и найду постоянную работу, времени будет побольше, и Северус будет поменьше сидеть над своими химикатами.

Как ты поживаешь? Как Бара, как Харальд? Жду от тебя ответного письма, и не только я, пусть этот ворчун и не признается, он тоже скучает по вам и деревне.

P.S. Не расстраивайся, что на Рождество нас не будет, я изо всех сил уламываю Северуса погостить в деревне месяцок летом, и он уже поддается.

Она счастливо улыбается.