Любовь моя...

— Ваше императорское величество, вам бы поесть... Робко промолвил граф, держа в руках тарелку с куриным бульоном. На прикроватной тумбочке стояла с отваром, рядом баночка с рыбьим жиром, также мазь. Александр Христофорович сидел на стуле около постели императора, что сейчас пребывал в недобром здравии. Николай Павлович, находясь в полусидячем положении, накрытый пуховым одеялом, пребывал в одной ночной сорочке с растрепанными кудрявыми локонами, на которые периодически поглядывал Александр Христофорович. — Я не желаю есть. Будьте так любезны, оставьте меня в покое. Ваша забота мне сейчас ни к чему. Скрестив руки на груди, Николай смотрел на шефа жандармов с нарастающим недовольством. Бенкендорф же молчал, погруженный в свои мысли. Как же так получилось, что всего полгода назад он был для Николая Павловича всем, а теперь стал никем? Этого он понять не мог. — Ваше величество, я искренне беспокоюсь о вас, — наконец произнес он, стараясь вложить в слова всю свою заботу. — Ваше здоровье для меня на первом месте. Позвольте мне позаботиться о вас, как это было раньше. — Не стоит, — резко ответил Николай, — я сам справлюсь. А теперь вон пошли из моих покоев, пока я не вызвал стражу. Император грубо указал на дверь, и Бенкендорф, почувствовав холодный ветер перемен, с сожалением взглянул на него, прежде чем молча встать и поклонившись выйти из покоев государя. За эти полгода он должен был уже привыкнуть, что для Николая он уже не больше чем шеф жандармов, больше нет той любви, которую к нему испытывал Николай. Все резко изменились, в родных глазах он уже ничто... Александр Христофорович помнил тот проклятый вечер когда он все потерял, в тот вечер во дворце был бал Николай привычно был с любимый они шутили флиртовали на французском тихо что бы не кто ни понимал их а потом Николай удалился что бы взять выпить им тогда к Бенкендорфу подошел Жуковский его хороший знакомый они стали разговаривать честно Александр Христофорович был полностью расслаблен и улыбался над остроумными шутками поэта и возможно позволил себе лишнего по мнению Николая ведь по другому граф не мог объяснить почему отведя взгляд от Жуковского, шеф жандармов увидел стоящего не далеко Николая с двумя бокалами шампанского что с болью смотрел на Бенкендорфа а зачем просто отвернулся уходя Александр Христофорович тут же даже толком не попрощавшись с собеседником пошел за любимым но было уже поздно.... - Николай подожди ! Дрожащим голосом кричал Бенкендорф бежа по коридору дворца в сторону любимого что молча шел по коридору. Он бежал, спотыкаясь о ковры, сердце колотилось в груди, заглушая даже стук собственных шагов. Каждый шаг приближал его к Николаю, но одновременно отдалял от того, что было между ними. Он видел спину императора, его гордую осанку, и знал, что даже если догонит, слова уже не смогут исправить произошедшее. — Николай, пожалуйста, выслушай меня! — догнав его Александр мягко взял за руку что бы остановить. — Это недоразумение! Я... я не хотел... Николай резко выдернул руку, его взгляд был холоден, как зимний лед. — Недоразумение? Вы называете это недоразумением, Александр Христофорович? — Голос его был ровным, но в нем звучала сталь, которая заставила Бенкендорфа вздрогнуть. — Вы стояли там, смеялись, позволяли ему трогать вас...пока я ждал... А ты... ты просто забыл обо мне." Граф почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Он хотел объяснить, сказать, что это не так, что он никогда бы не забыл Николая, что Жуковский был просто старым знакомым, и он действительно позволил себе немного расслабиться, но слова застревали в горле. Он видел в глазах Николая не просто обиду, а глубокое разочарование, которое ранило его сильнее любого гнева. — Но, Коленька...я... — начал он, но Николай прервал его резким жестом. — Не называй меня так, — сказал он тихо, но каждое слово било как хлыст. — Не сейчас. Вы сами выбрали, с кем быть. И я вижу, что это был не я. — Он отвернулся, его плечи напряглись. — Я больше не нуждаюсь в вашей заботе, Александр Христофорович. Я справлюсь сам. Удачи вам с Жуковским проведите отлично вечер. С этими словами Николай отвернулся и ушел, оставив Бенкендорфа одного в пустом коридоре. Тот стоял, сжимая кулаки, и понимал, что мосты сожжены. В ту ночь он потерял не только любовь, но и часть себя, и никакие объяснения уже не могли это изменить. С тех пор каждый день был напоминанием о той холодной разлуке, и Бенкендорф, продолжал служить, но в его сердце навсегда поселился лед. Он вспомнил, как Николай раньше всегда ждал его, как ловил каждое его слово, как его глаза светились нежностью, когда они были вместе. Эти воспоминания теперь казались болезненными осколками разбитого зеркала, отражающими лишь то, чего больше нет. ....... Когда рабочий день подошел к концу, граф погрузился в раздумья о самочувствии своего возлюбленного. Он прекрасно знал, что Николай ни за что не станет принимать лекарства и лечиться должным образом. Поэтому Александр Христофорович решил хоть как-то облегчить его недуг. Вспомнилось, как однажды Николай гостил у него в имении, и тогда граф испек пирог. Мало кто об этом знал, но Бенкендорф обладал кулинарным талантом, хотя из-за своей занятости редко баловал себя готовкой. Тогда был особый случай: Николай отправил всех слуг в отпуск, а вот отравиться сам Александр Христофорович вовсе не собирался. Поэтому всю неделю, пока его любимый был в гостях, граф готовил сам. Он прекрасно понимал, что Николай скорее поранится, чем приготовит что-то съедобное, хотя император и пытался, но без особого успеха. Пирог пришелся Николаю невероятно по вкусу, и тот умолял графа приготовить его снова. И вот теперь Бенкендорф решил на следующее утро испечь пирог и отвезти его болеющему Николаю. Утром граф встал пораньше и принялся за дело. Приготовление заняло гораздо меньше времени, чем он ожидал – всего два часа, и всё было готово. Привела себя в подобающий вид Бенкендорф с пирогом отправился в зимний дворец там он уже сделал любимый чай импиратрато и положил заранее нарезанный пирог на тарелку что удобства, граф с подносом отправился к любимому постучав в дверь граф ждал разрешения войти как тут перед его носом открылась дверь от неожиданности Александр Христофорович даже немного дернулся увидев в дверном проеме Пушкина, шеф жандармов опешил — Александр Сергеевич... Что вы делаете в покоях императора? — Сашенька, кто там? — послышался за спиной поэта сонный, ласковый голос Николая, от которого у графа пробежали мурашки по спине, а сердце болезненно сжалось. "Сашенька..." Раньше Николай Павлович так звал его... — Нико, к тебе Бенкендорф пришел, — без задней мысли ответил поэт, повернув голову в сторону царя, который еще лежал в кровати, лениво обнимая подушку. — Ммм, скажи, чтобы он ушел. Не хочу его видеть, — отвернувшись, заявил Николай Павлович. Сердце Бенкендорфа сжалось еще сильнее, словно от удара. Он почувствовал, как по щекам разливается жар, а в горле встал комок. Слова Николая, сказанные сквозь сон, были подобны холодному душу, смывающему все его надежды и старания. Он приготовил пирог, потратил утро, принес любимый чай, надеясь хоть на мгновение вернуть ту близость, которая когда-то связывала их. А в ответ – лишь отказ, холодный и равнодушный. Бенкендорф застыл, словно громом пораженный. Поднос в его руках предательски задрожал, грозясь обрушить чай и пирог на пол. Он судорожно сглотнул, пытаясь унять подступившую тошноту. В голове гулко отдавалось: "Не хочу его видеть". Эти слова, произнесенные голосом любимого человека, резали больнее любого клинка. Он машинально отступил на шаг, словно боясь, что Николай увидит его жалкое состояние. Александр Сергеевич, казалось, не заметил или не придал значения реакции графа. Он лишь слегка приподнял бровь, услышав слова Николая, и, не дожидаясь дальнейших указаний, закрыл дверь, оставив Бенкендорфа стоять в коридоре с подносом в руках. Звук закрывающейся двери эхом отразился в опустевшем коридоре, подчеркивая его одиночество. Он чувствовал, как холодный пот стекает по вискам, а руки, сжимающие поднос, немеют от напряжения. Пирог, с ароматом шоколадом, казался теперь невыносимо тяжелым. Чай, заваренный с особой заботой, остывал, теряя свой бодрящий дух. Все эти маленькие знаки внимания, призванные растопить хоть капельку льда что был в сердце Николая Павловича к нему. Но видимо импиратор нашел уже утешение в поэте который и раньше вызывал улыбку на лице Николая. Граф сильно ревновал любимого к поэту видя как тот с ним разговаривает как улыбается. Бенкендорф, не в силах больше выносить это унижение, развернулся и побрел прочь по коридору. Каждый шаг отдавался гулкой пустотой в его душе. Он не знал, куда идти, что делать. Пойти в свой кабинет и притвориться, что ничего не произошло? Это было невозможно. Слишком свежа была рана, слишком сильна боль. Выбросить пирог и чай? Кощунство, но и нести их дальше не было сил. Александра Христофорович, остановился у окна, выходящего в сад. Зимнее солнце, холодное и безжалостное, высвечивало каждую морщинку на его лице, каждую седую прядь в волосах. Он вдруг почувствовал себя стариком, ненужным и забытым. Взгляд его упал на поднос. Пирог, с которого еще не успел сойти аромат шоколада, казался насмешкой. Бенкендорф поставил поднос на подоконник и, не в силах больше сдерживаться, закрыл лицо руками. Слезы, горькие и обжигающие, потекли по щекам. Шеф жандармов плакал не только о потерянной любви, но и о потерянном времени, о напрасных надеждах, о разрушенном мире. Бенкендорф провел тыльной стороной ладони по лицу, пытаясь стереть следы слез, но это было бесполезно. Они продолжали течь, словно неиссякаемый источник его боли. Граф чувствовал себя обнаженным, уязвимым, как никогда раньше. Шеф жандармов, человек, внушающий страх и трепет, сейчас был всего лишь сломленным мужчиной, потерявшим все. Полными слёз глазами он снова взглянул на поднос. Пирог. Его любимый пирог.... Николай Павлович любил шоколад, и Бенкендорф знал это. Он хотел сделать приятное, показать свою заботу, свою преданность. Но все оказалось тщетным... ....... Александр Христофорович больше не мог держаться. Ему было плохо уже несколько дней, и это состояние накрывало его с головой. Граф часто плакал от безысходности и боли, сердце сжималось при мысли о любимом. Впервые за эти полгода, в течение которых Николай Павлович его презирал, Бенкендорф ни разу не дал волю слезам, но сейчас его накрывало с новой силой. Граф стал прибегать к спиртному, но, конечно же, только в своем имении. Он пил совсем немного, ровно столько, чтобы на следующий день быть в состоянии приступить к работе и чтобы от него не исходил запах перегара, как от человека, потерявшего контроль. Он старался не думать о том, что это начало конца, что эта слабость, эта боль, которую он так долго подавлял, может сломить его окончательно. Но мысли о Николае Павловиче, о его холодном взгляде, о презрении, которое он видел в глазах человека, которого любил больше всего на свете, возвращались снова и снова, как назойливые мухи, от которых невозможно избавиться. Каждый день был борьбой. Борьбой с самим собой, с собственными чувствами, с этой всепоглощающей тоской. Он пытался найти утешение в работе, в привычных обязанностях, но даже самые важные дела казались теперь бессмысленными. Что имело значение, когда тот, кто был смыслом его жизни, отвернулся от него? Бенкендорф не мог найти утешение, не мог успокоиться, взять себя в руки. Паника вместе с осознанием, что его заменили на более молодого талантливого поэта, вызывала тошноту и новую волну слез. Пушкин теперь был дорог Николаю Павловичу, а Александр Христофорович был больше не нужен. Всего одна ошибка стоила всего для графа. Однажды когда он читал доклад перед импиратром Бенкендорф ощутил дикую сласть пол под его ногами стал пропадать а в глазах потемнело и через секунду стало темно он упал. Громкий стук его тела о пол, казалось, эхом разнесся по кабинету, прерывая тишину, нарушаемую лишь шелестом бумаг и приглушенными голосами. На мгновение все замерло, а затем начался хаос чей-то голос звал его по имени. Но Бенкендорф уже ничего не слышал. Темнота, наступившая в его глазах, была не просто отсутствием света, а полным погружением в небытие, в ту самую бездну, от которой он так отчаянно пытался уберечься. Когда Александр Христофорович пришел в себя, то обнаружил себя лежащим на кушетке в одной из комнат дворца. Вокруг суетились медики, их голоса звучали приглушенно, как сквозь вату. Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось, оно казалось чужим, тяжелым и неподатливым. В голове пульсировала тупая боль, а в груди – знакомое, но теперь уже невыносимое чувство пустоты. Осмотревшись он осознал что Николая не где не было что причиняла боль граф сейчас все в отдал что бы любимый был рядом ведь сейчас он был так нужен. Александр Христофорович закрыл глаза, пытаясь унять дрожь, пробежавшую по телу. Медики, эти безликие фигуры, продолжали свои манипуляции, но их действия казались ему далекими, не имеющими отношения к его внутреннему миру. Мир, который рухнул, мир, который он так отчаянно оберегал когда-то. Провалившись в небытие, граф открыл глаза только через какое-то время, находясь в своей комнате во дворце, что была выделена ему в случаи, когда граф задерживался на работе, чтобы не ездить по ночному городу к себе в имение, лежа на спине, Александр Христофорович ощущал дикую слабость. — Вы уже проснулись? — Раздался знакомый спокойный голос, от которого сердце графа пропустило удар. Медленно переведя взгляд, Бенкендорф увидел стоящего около кровати Николая, что смотрел на него. В его глазах не было прежнего презрения, лишь какая-то странная, непривычная мягкость, смешанная с усталостью. Бенкендорф не мог поверить своим глазам. Неужели это возможно? Неужели после всего, что произошло, Николай Павлович пришел к нему? — Николай… – прошептал Александр Христофорович, и этот звук был едва слышен, словно вырвался из глубины его измученной души. Он хотел сказать так много, но слова застревали в горле, скованные болью и страхом. Страхом, что это лишь сон, иллюзия, которая рассеется так же быстро, как и появилась. Николай Павлович сделал шаг вперед, и его тень упала на лицо графа. Бенкендорф зажмурился, ожидая новой волны отторжения, нового удара. Но вместо этого он почувствовал легкое прикосновение к своей щеке. Холодные пальцы императора, которые он так хорошо помнил, теперь казались нежными, почти ласковыми. — Александр Христофорович…вы весь горите у вас явно жар – голос Николая Павловича был тихим, но в нем звучала какая-то новая, непривычная для Бенкендорфа интонация. Он открыл глаза и встретился взглядом с императором. В глазах Николая Павловича не было ни презрения, ни ненависти. Была лишь усталость и что-то еще, что Бенкендорф не мог сразу определить. — Я… я думал… – начал было граф, но снова не смог закончить. Его голос дрожал, и он чувствовал, как по щекам снова текут слезы. Николай молча убрал руку и отвернулся к прикроватной тумбочке, на которой стоял отвар от температуры. Взяв его, Николай без лишних слов дал графу, игнорируя его слёзы. - Выпейте. — Бенкендорф взял чашу дрожащими руками. Тепло отвара проникало сквозь тонкую керамику, согревая озябшие пальцы. Он поднес ее к губам, чувствуя терпкий травяной аромат. Каждый глоток давался с трудом, словно проглатывая не просто лекарство, а всю тяжесть пережитого. Отвар был дико горьким, но из рук любимого Александр и яд бы принял с благодарностью, поэтому пил, как ему велели. Граф смотрел на Николая, пытаясь уловить хоть малейший намек на прежнее отношение, но видел лишь отражение собственной слабости и растерянности в глазах императора. «Неужели он действительно здесь? Неужели это не игра моего больного воображения?» – проносилось в голове Александра Христофоровича. Он помнил последние дни, недели, месяцы – череду унижений, отстранения. Помнил холодный взгляд, слова, которые резали глубже любого клинка. И вот теперь – этот тихий голос, это заботливое прикосновение. Это было настолько немыслимо, что мозг отказывался принимать реальность. Николай стоял неподвижно, наблюдая, как граф пьет. В его позе не было ни нетерпения, ни осуждения. Только ожидание. Ожидание чего-то, что Бенкендорф не мог ни понять, ни сформулировать. Александр Христофорович допил отвар, стараясь не показывать, как сильно его трясет. Каждый глоток был испытанием, но не из-за горечи, а из-за того, что происходило внутри него. Он чувствовал, как в груди ворочается клубок невысказанных слов, мольбы о прощении. Но сейчас, когда перед ним стоял Николай, такой неожиданно человечный, все это казалось неуместным, даже кощунственным. Что мог он, Бенкендорф, сказать императору, который, казалось, сам пришел к нему, чтобы… чтобы что? Он поднял глаза, ища подтверждения своим смутным надеждам. Взгляд Николая был прикован к нему, но в нем не было той прежней власти, которая всегда давила, заставляла склонять голову. Была лишь тихая, почти скорбная внимательность. ....... Бенкендорф лежал в постели периодически кашляя жар постепенно уходил у него было истощение на фоне стресса недосыпа и недоедания, также граф халатно относился к своему здоровью и выходил на улицу в лёгкой одежде потому и заболел хрипы в бронхах кашель вместе с температурой и заложенным носом было особенной прелестью голова раскалывалась Александра Христофоровича знобило ужасно аппетита почти не было но тем не менее во всем этом у графа был маленький лучик света к которому он тянулся дрожащими руками хватаясь как за спасательный круг, - Александр Христофорович вам пора есть Спокойный без эмоциональный голос доносился до ослабевшего Александра Христофоровича. У кровати, на стуле, сидел Николай Павлович. Он закинул ногу на ногу, сохраняя свою привычную статную осанку. Пальцы, облаченные в белые перчатки, были сплетены и покоились на колене. Голова его была слегка наклонена в сторону, а голубые глаза внимательно смотрели на Александра Христофоровича. Этот голос, такой ровный и невозмутимый, был для Бенкендорфа единственным столом темноте его недуга. Шеф, жандармов не мог ответить, лишь слабо кивнул, чувствуя, как дрожь пробегает по телу. Николай Павлович, казалось, не замечал его слабости, или, быть может, просто не считал нужным это комментировать. Его присутствие, само по себе, было своего рода лекарством, пусть и горьким. В этой тишине, нарушаемой лишь его собственным кашлем и мерным дыханием Николая Павловича, Александр Христофорович ощущал себя одинока но в тоже время он понимал что не один. Александр Христофорович закрыл глаза, пытаясь собраться с силами, чтобы хотя бы приподняться, когда наступит время принять эту предложенную пищу. Император молча помог Бенкендорф принять полу сидячие положение и так же подал ему тарелку с едой. Граф принял тарелку дрожащими руками, чувствуя, как тепло от нее приятно греет руку. Еда, простая и не требующая усилий для пережевывания, казалась ему сейчас вершиной кулинарного искусства. Каждый маленький кусочек, который он с трудом отправлял в рот, был победой над собственным телом, над этой изнуряющей болезнью. Бенкендорф ел медленно через силу так как аппетита почти и не было но сказать нет он не мог не когда ему это предлагал дорогой человек, Александр Христофорович не мог понять почему Николай возиться с ним уже как два дня с тех пор как он потерял сознание у него в кабинете без спорно мужчина был счастлив что в минуты слабости с ним находится не служанка а его любимый но радость которая была у Бенкендорфа в начале когда за ним стал присматривать импиратор вскоре сменилась сметением а надежды на то что его солнышко простила его или хотя бы все еще любит разбились об холодное поведение Николая Павловича, Александр Христофорович чувствовал это видел что его больше не любит от слова совсем, Николай Павлович всем своим видом демонстрировал это. Его тон был ровным и спокойным, он избегал лишних прикосновений, всегда носил перчатки, снимая их лишь для проверки температуры. В голубых глазах императора, которые так любил Александр, теперь читалось лишь отчуждение. Исчезла прежняя любовь, не осталось и следа жалости. Графу было с чем сравнивать: раньше, когда он болел, его "солнышко" порхало вокруг него, как пчелка, поправляя одеяло, целуя в лоб, давая лекарства с ласковым воркованием. Николай Павлович ложился рядом, когда Бенкендорф не мог уснуть, заботливо готовил чай и смотрел на графа с беспокойством и любовью. Бенкендорф снова почувствовал слабость, и ему пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Николай, заметив это, не произнес ни слова, лишь протянул ему стакан воды. Этот жест, лишенный всякой теплоты, казался графу еще более болезненным, чем любое пренебрежение. Он взял стакан, и его пальцы коснулись холодных пальцев императора. Это было первое прикосновение за долгие часы, и оно было чужим, как прикосновение незнакомца. Бенкендорф отпил воды, чувствуя, как она обжигает горло. Он знал, что должен быть благодарен за эту заботу, за это присутствие. Ведь император не обязан был с ним возиться, но он был здесь, рядом, и так или иначе заботился об Александре Христофоровиче. Граф был благодарен, сам же понимал: если бы на месте его "солнышка" была служанка или лекарь, он бы не пил горькие отвары, не ел ложками рыбий жир и не позволил бы себя натирать водкой для снятия жара. Но все это делал Николай. Из его рук шеф жандармов брал горькую гадость, которую пил. Романов протягивал к губам графа ложку с рыбьим жиром, Николай натирал его водкой, открывая настежь окна. Александр не смел отказываться не из-за страха перед императором, а потому что знал: если он не выпьет лекарство, откажется есть рыбий жир или не даст себя намазать, Николай не будет спорить, уговаривать. Он просто скажет: "Хорошо" и уйдет. Именно это знание, эта тихая, но неизменная угроза ухода, и держала Бенкендорфа на грани. Он пил, глотал, терпел, потому что уход Николая был бы для него не просто потерей заботы, но и окончательным подтверждением того, что он стал неинтересен, не нужен. А быть не нужным для Александра Христофоровича было хуже смерти. Он смотрел на императора, на его профиль, в дневном свете, и пытался разглядеть в нем хоть что-то от прежнего "солнышка" от своего любимого Коленьки которым Николай когда-то был для него. Но там была лишь холодная маска, высеченная из камня, без единой трещинки, через которую могло бы пробиться тепло. Александр Христофорович закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Он вспоминал, как раньше, в подобные моменты, Николай Павлович брал его за руку, переплетая пальцы, словно боясь потерять. Он целовал его в губы, несмотря на просьбы графа не делать этого, ведь Николай мог простудиться. Но Коленька лишь улыбался и продолжал целовать Бенкендорфа снова и снова, пока граф не заливался румянцем, который явно не был вызван жаром. Он помнил, как эти поцелуи, поначалу робкие, потом становились все более настойчивыми, как Николай, будто играя, дразнил его, заставляя сердце графа биться чаще. И каждый раз, когда Николай отстранялся, оставляя на губах Бенкендорфа легкое, едва ощутимое тепло, Александр Христофорович чувствовал себя живым, нужным. Теперь же, в этом дневном свете, Николай Павлович казался далеким, чужим, словно призрак из прошлого, который лишь изредка являлся, чтобы напомнить о том, что было утрачено навсегда. Бенкендорф открыл глаза. Император все так же сидел, неподвижный, как статуя. Александр Христофорович был готов на все, чтобы вернуть хотя бы тень того, что когда-то связывало их. Он был готов терпеть унижения, готов играть любую роль, лишь бы не остаться одному в этом холодном, безразличном мире. Ведь быть не нужным для Александра Христофоровича было действительно хуже смерти. Он должен был найти способ удержать внимание любимого, даже если это означало погрузиться еще глубже в эту бездну зависимости. Он должен был стать тем, кем Николай нуждался, даже если это означало потерять себя окончательно. Александр Христофорович знал, что эта зависимость – яд, медленно разъедающий его изнутри, но отказаться от нее было немыслимо. Бенкендорф был готов на любые жертвы, лишь бы почувствовать хоть отблеск прежней близости, хоть мимолетное тепло в глазах любимого. Граф был готов стать тенью, эхом, лишь бы не остаться в этой ледяной пустоте, где его существование не имело никакого значения. Александр Христофорович прекрасно понимал он не чем ни хуже ссылького поэта, поэтому рано или поздно он сможет вернуть расположение любимого императора ведь без него Бенкендорф уже не видел жизни Он помнил, как Николай любил читать ему стихи Пушкина как его голос, обычно такой властный, становился мягким и проникновенным, когда он декламировал строки о любви и страсти флиртуя так с жандермом переходя специально на французский зная как же граф сходил сума когда Николай чуть ли не мурлыкал слова на французском языке. Александр Христофорович чувствовал, как внутри него зреет отчаяние, смешанное с упрямой решимостью. Он был готов на все. Готов уже сам по ночам пренебрегая сном отдыхом писать любимому стихи пропитанные любовью, готов изучать новые языки, чтобы цитировать Николаю в оригинале его любимые произведения , готов даже подражать тем, кто сейчас занимал мысли Николая, если это могло вернуть ему хоть каплю прежнего внимания. Он был готов стать зеркалом, отражающим лишь то, что хотел видеть Николай, даже если это отражение искажало его самого до неузнаваемости Бенкендорф был готов уничтожить себя полностью до основания и слепить то что хотел Николай, переписать свой характер, монеры речи, жесты, привычки.