Любовь моя...

Вечером Александр Христофорович, прибывая в своём кабинете, молча сидел в кресле, опрокинув голову назад, держа у носа носовой платок, который пропитывался его кровью. Рядом с ним прибывали его жандармы, что хотели как-либо помочь своему начальнику кто-то убежал за лекарем а кто-то уводил недоразумение. Пару минут назад графу со всего размаху пьяный поэтишка зарядил в нос сломав его Бенкендорф ругаясь отборным немецким матом аж присел от боли его верный жандармы среагировали молниеносно взяв под руки буйного Пушкины и вывели из кабинета, Александр Христофорович тяжело вздохнул. Он, конечно, знал о склонности Пушкина к выпивке, но чтобы тот явился в таком состоянии и устроил подобную сцену, требуя немедленного окончания цензуры своих стихов, а при отказе применил физическую силу – это было уже слишком....за гранью всякого терпения. Бенкендорф всегда считал себя человеком сдержанным, привыкшим к сложным переговорам и интригам высшего света, но подобное хамство, да еще и от человека, которого Александр Христофорович еще терпел было для него откровенным оскорблением. Он чувствовал, как пульсирует сломанная переносица, и каждая пульсация отдавалась тупой, ноющей болью. Кровь продолжала стекать, оставляя на платке все более темные разводы. Тяжело вздохнув Бенкендорф сглотнул как тут дверь в кабинет открылась и вскоре в кабинете оказался сам император, все такой же спокойный и не возутимы Никогвй Палыч смотрел на сидевшего графа, как только жандармы увидели императора они тут же согнулись в поклоне, Александр Христофорович тоже встал и придерживая платок у носа поклонился монарху. — Ваше Императорское Величество, — произнёс Бенкендорф, стараясь говорить спокойно, несмотря на пульсирующую боль в носе. - Сядьте, жандармы, вернитесь к работе. Скомандовал спокойно Николай, и тут же жандармы отошли от своего начальника и вернулись к своей работе. Сам же шеф жандармов присел в кресло и закинул голову, закрыл глаза, было стыдно представать в таком слабом виде перед импиратром. Николай же молча подошёл к столу и, смотря на Александра с ноткой раздражения, продолжал: - Почему вы не в постели? Вам лекарь сказал, что неделю уж точно стоит поберётся, я прихожу в ваши покои, а вас там нет. Бенкендорф открыл глаза, стараясь скрыть смущение. Он понимал раздражение императора. Николай Павлович ценил порядок и дисциплину, а его шеф жандармов, с разбитым носом и в крови, явно выбивался из этой картины. — Ваше Величество, я… чувствую себя вполне сносно, — пробормотал Бенкендорф, опуская платок и стараясь не морщиться от боли. — Просто хотел убедиться, что работа не простаивается да и... — Бенкендорф робко поднял карие глаза на объект воздыхания — я заметил что вы стали выглядеть хуже....синяки под глазами чего говорят о том что вы стали работать больше обычного и я не хотел что бы моя работа ложилась на ваши плечи. Николай Павлович хмыкнул, обходя стол и останавливаясь напротив Бенкендорфа. Его взгляд был пронзительным. - А кто вам дал права решать за меня что для меня лучше ? Мое состояние вас не каким боком волновать не должна о бо мне есть кому позаботиться а вот об вас нет. — Ваше Величество, — голос Бенкендорфа дрогнул, но он заставил себя говорить твердо, — я лишь хотел… — Вы хотели поставите себя выше моих указаний, — перебил Николай, его голос стал еще более резким. — Вы забыли свое место, граф. Ваша задача – исполнять приказы, а не анализировать мое самочувствие или, упаси Бог, пытаться облегчить мою ношу. Моя ноша – это моя ноша. А ваша – это ваша. И если вы не в состоянии справиться со своей, то лучше бы вам вернуться в постель, как вам и предписано лекарем а не сидеть здесь вот уже получили в нос от Пушкина. Небрежно заявил Николай, как будто его совсем не беспокоило, что на шефа жандармов подняли руку, как будто это было в порядке вещей. Бенкендорф сглотнул, чувствуя, как кровь снова приливает к лицу, смешиваясь с болью в носу. Слова императора, сказанные с такой ледяной отстраненностью, ранили глубже, чем удар Пушкина. «Получили в нос от Пушкина…» Эта фраза звучала как приговор, как подтверждение его некомпетентности. - У вас явно жар, вы красный весь, лекарство вы пили утром? — Бенкендорф молчал, опустив карие глаза, не зная, что сказать, как тут царь небрежно грубо схватил его за подбородок и заставил взглянуть на себя, грубо сжимая его челюсть. — Я спросил, будь добр, мне ответь... — Сквозь зубы процедил Николай в полушепоте, злобно глядя на шефа жандармов так, что тот испугался его грубости. Бенкендорф вздрогнул от прикосновения, от резкой хватки, от обжигающего взгляда. Он невольно сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло. Боль в носу отошла на второй план, уступив место страху. — Д-да, Ваше Величество, — прошептал Бенкендорф, стараясь не смотреть в глаза Николаю. — Лекарство… я принял лекарство утром. Николай не отпускал его подбородок. Пальцы сжимали челюсть Бенкендорфа, причиняя ощутимую боль. В глазах императора плескалась ярость, смешанная с чем-то еще, чего Бенкендорф не мог понять. Презрение? Разочарование? Или… что-то более темное и опасное? — И что же, вы выпили эту горькую гадость? — прошипел Николай, смотря прямо в глаза шефа жандармов. — Д-да, — едва вымолвил Бенкендорф, его голос дрожал. Это был первый случай, когда царь так грубо обращался с ним. Николай приподнял бровь и резко отпустил его, так что Бенкендорф откинулся на спинку кресла. — Ты смеешь мне врать? — злобно произнес Николай, схватив его за волосы и потянув на себя, заставляя жандарма зажмуриться от боли. Император злобно что-то проговорил на французском, после грубо отпихнул его голову, отпуская, с брезгливостью снимая перчатки, которые были на его руках. К этому времени они были уже одни, жандармы, осознав, что разговор будет личным, удалились, поэтому унижение шефа жандармов никто не видел. Бросив перчатки на пол, Николай отвернулся от Бенкендорфа. — Я следил за вами, ухаживал, а вы мне так отплатили враньём?.... Я был лучшего мнения о вас, но, думаю, Пушкин будет прав, вы много себе позволяете, если вам так уж не хочется, чтобы я за вами ухаживал. Сами теперь следите за своим здоровьем, с этого дня теперь даже если у вас на моих глазах произойдёт приступ, я палец о палец не ударю, сдохнете, мне все равно будет не благодарный... Романов хотел ругнуться, но тут же сдержался, молча, не говоря больше ни единого слова, он пошёл к двери. Александр Христофорович, что сидел в кресле, тяжело дыша, слушал всё это с новорачивающими слезами на глазах. Сердце билось как сумасшедшее, в ушах звенели слова царя: «Неблагодарный», «много позволяет», «Пушкин был прав». Больно, как же ему было больно от слов любимого. Он не хотел вызвать такую реакцию, но он правда врал. Лекарство он не принял, так как утром Николая не было, и потому граф смог вернуться к работе. И сейчас он искренне желал о том, что не остался в постели. Бенкендорф своими руками разрушил то, что у него оставалось от старого Николая, который так или иначе, но все же заботился о нем. «Неблагодарный» — это слово резало глубже любого физического удара. Он, Александр Христофорович, неблагодарный? Человек, который посвятил свою жизнь служению Империи, служению этому самому Николаю, который теперь так безжалостно его ранил. Бенкендорф, который ставил на первое место Николая, а себя только на 10, который всегда был готов в лепешку разбиться, лишь бы быть полезным. Несправедливо... - Коня...— Не выдержал Александр Христофорович, подрываюсь в кресло, начиная бежать к любимому. По глазам покатились горькие слёзы. Вцепившись в руку императора, Бенкендорф повернул его к себе, смотря в голубые глаза. - Прости меня! Умоляю, солнце моё, прости за тот вечер, я искренне не хотел задеть твои чувства... Я... Я... Я обещаю, я изменюсь, я стану намного лучше, внимательнее, ласковее, я клянусь, больше я ни с кем разговаривать без нужной обходимости не буду, с Жуковским вообще общаться перестану, больше ни с кем я не буду беседовать с улыбкой на губах... Я... Я начну следить за своим здоровьем, буду во всем слушаться предписаний лекарей, я... Он сжал руку императора сильнее, задыхаясь от нахлынувших эмоций и слез что текли из его глаз, словно пытаясь передать ему всю свою преданность и любовь через свои слова действия. — Я не хочу быть неблагодарным...Я хочу быть тем, кем меня хочешь видеть ты я...я буду стараться быть для тебя хоть кем-то что бы вернуть хоть каплю твоей любви ко мне...я... Не успел Бенкендорф договорить, как его грубо, без малейшего сожаления, оттолкнули. Удар был так силен, что граф рухнул на пол, зажмурившись от боли и унижения. – Да как ты смеешь… – сквозь стиснутые зубы процедил Николай, сдерживая ярость. Его взгляд был полон злобы, когда он смотрел на Александра Христофоровича. От этого ледяного тона Бенкендорф тут же открыл глаза и поднял голову, чтобы увидеть разъяренного императора. – Ты кто вообще такой, чтобы сметь мне тыкать?! Какого черта ты позволяешь себе меня трогать?! Александр Христофорович, вы забываетесь! Я вам не девка, чтобы вы меня лапали и поучали! Я, если вы запамятовали, император России, и вы будете обращаться ко мне, как подобает! Ясно?! Николай сделал шаг вперед, словно лев, готовый к прыжку. – Ты не имеешь права даже пальцем меня тронуть! И если ты еще раз позволишь себе лишнее, я лично сниму с твоего пояса шпагу и отрублю тебе руку, которой ты посмел меня коснуться! В кабинете повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Бенкендорфа и тяжелым, гневным сопением императора. Александр Христофорович, все еще сидя на полу, смотрел на Николая снизу вверх, в его глазах плескались страх и отчаяние. Он видел не любимого человека, а грозного самодержца, чья власть была абсолютна и чья милость – эфемерна. Слова Николая, словно ледяные иглы, пронзали его сердце. Он понимал, что перешел черту, нарушил негласный кодекс, существовавший между ними. Он забыл, что теперь перед ним стоял не его солнце, а Император Всероссийский, помазанник Божий, чье достоинство неприкосновенно. Бенкендорф попытался подняться, но ноги его не слушались. Дверь кабинета захлопнулась с глухим стуком, эхом отразившись от стен. Александр Христофорович, словно подкошенный, остался сидеть на холодном полу. Дрожь пронизывала его тело, а по щекам, предательски влажным, текли слезы. На губах ощущался горько-металлический привкус. Он не помнил, как поднялся на дрожащих ногах, как двинулся к столу. Краем опухших от слез глаз он заметил их – перчатки. Те самые, что были сняты с таким признанием после того, как Николай Павлович дернул его за волосы. Медленно, с трудом, Бенкендорф нагнулся. Поднял перчатки, бережно вытирая слезу, стараясь не заляпать рукав мундира кровью. Белоснежные, как первый снег, перчатки источали тонкий аромат императорского парфюма. Как же хотелось уткнуться в них носом, вдохнуть этот запах, но нельзя… Еще замарает. Кровь из разбитого носа продолжала капать, оставляя алые капли на полу. Рубашку и мундир, в идеале, следовало бы немедленно отдать в чистку, чтобы пятна не въелись в ткань. Рубашка – это одно, но мундир… Этот мундир был подарком. Николай вручил его с широкой, искренней улыбкой, с радостью в глазах. "Носите с удовольствием", – промурлыкал тогда император, вызывая слабую, но искреннюю улыбку на лице шефа жандармов. Этот мундир был ему дорог. Александр Христофорович не мог позволить, чтобы подарок императора был испорчен. Он бережно, почти благоговейно, прижал перчатки к груди, стараясь не касаться ими окровавленного мундира. В этом тонком аромате, смешанном с запахом его собственной крови, была вся боль и унижение пережитого момента, но также и отголосок той прежней близости, той мимолетной благосклонности, которая теперь казалась такой далекой и недостижимой. Александр Христофорович сжал перчатки так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он должен был встать. Он должен был собраться. Граф не мог позволить себе раскиснуть, не мог позволить себе показать свою слабость. Его мундир, подарок императора, должен был остаться безупречным. И он, Бенкендорф, должен был остаться безупречным, несмотря ни на что. Он же обещал что изменится что станет тем кого сейчас любит Николай.