Любовь моя...

Он знал, что поступил жестоко, но иначе не мог. Слишком сильна была боль, слишком глубока обида. Александр Христофорович напомнил ему о прошлом, о тех днях, когда они были близки, когда Николай позволял себе слабость и доверял ему свои самые сокровенные мысли. Но те дни прошли, уступив место недоверию и отчуждению. Николай не мог позволить себе снова поддаться этой близости, открыть свое сердце тому, кто уже однажды предал его доверие. А разве он не предал? Разве его преданность не граничила с манипуляцией? Александр Христофорович прекрасно знал все детские травмы Николая, знал, через какой ад прошел князь в детстве: вечные избиения, унижения и откровенные плевки в лицо. Генерал Матвей Иванович Ламсдорф был еще тем монстром для маленьких беззащитных отпрысков монаршей семьи. Александр Павлович не раз становился свидетелем того, как самого бойкого из младших братьев бывшего императора жестоко наказывали. Все руки Николая были в кровавых полосках – его лупили всем: линейкой, стержнем для чистки оружия. Дисциплина была, как в армии. За любые шалости Николая и князя Михаила (Мишу реже, а бойкого Николая лупили с особой жестокостью) до того момента, пока кровь не начинала капать на пол, генерал Матвей Иванович не останавливался в своих методах воспитания, он был жесток даже слишком. Маленький Николай быстро понял, что плакать и просить помощи бесполезно: никому не было дела до его страданий, никто не придет его спасти. Николаю было тяжело доверять людям. Он, как и его отец, покойный Павел Петрович, видел вокруг врагов и был прав… любимый старший брат оказался тем, кто убил его отца, а князь Константин, испугавшись ответственности, отказался от престола, возложив все на хрупкие плечи Николая. Восстание декабристов подорвало волю и психику Николая Павловича еще больше. Он не прощал предательства, не прощал какого-либо унижения и уж тем более он не позволял собой командовать. Бенкендорф знал, как хрупко доверие государя, но тем не менее он предпочел причинить ему боль, и Николай это принял. Насильно мил не будешь. Но нет, Александр Христофорович поступил иначе: он не принял, что виноват, и отнюдь не понял, что вернуть больше нечего. Тот, кто предал один раз, предаст и еще раз, и как царь мог доверять свое сердце и душу тому, кто его предал, кто улыбался другому? Царь поднялся из-за стола и подошел к окну. За стеклом простиралась темная, безмолвная ночь. Вдали мерцали огни города, напоминая о тысячах жизней, зависящих от его решений. Николай был императором, и он не мог позволить своим личным чувствам влиять на его правление. Он должен быть сильным, непоколебимым, всегда контролировать ситуацию. Только поэтому Николай по сей день держит Бенкендорфа рядом, иначе бы уже давно сослал в Сибирь. Бенкендорф отлично выполняет свою работу, преданный и… послушный. Император чувствовал какое-то блаженное чувство, когда Александр скулит и ведет себя как послушный щенок, готовый вылизать его сапоги. Приятно ломать и причинять боль тому, кто это заслужил, как заслужил это лицемер, что много лет врал, улыбался, разговаривая с Николаем, а сам являлся убийцей самого близкого им человека. Неожиданно в дверь снова тихо постучали. Николай нахмурился, гадая, кто мог потревожить его в столь поздний час. Он хотел было рявкнуть, чтобы убирались прочь, но любопытство взяло верх. — Войдите, — сухо произнес император. В кабинет вошел заспанный камердинер, держа в руках серебряный поднос. — Ваше Величество, — пробормотал он, — простите за беспокойство в столь поздний час, но я принес вам, по приказу его сиятельства, ваши любимые соленые огурцы. Подойдя, мужчина поставил поднос с небольшой пиалой, в которой были аккуратно нарезанные соленые огурцы, рядом с ним стояла рюмка с белой жидкостью. Обернувшись к столу, император молча обошел стол, становясь около подноса. Соленые огурцы, которые он так хотел пару минут назад, сейчас выглядели как подачка с барского плеча, а не как забота и любовь, нахмурившись еще больше. Не говоря ни слова, Николай взял рюмку. Запах водки ударил в нос, обжигая своей резкостью. Он залпом выпил, чувствуя, как горячая волна разливается по телу. Затем, не глядя на камердинера, отвернулся: — Унеси, я больше не хочу соленые огурцы. Передай поднос прямо в руки Александру Христофоровичу, не говоря ни слова. Камердинер побледнел, словно увидел призрака. Он знал, что гнев императора страшен, и лучше не спорить с ним, когда тот в таком настроении. Тихо поклонившись, он подхватил поднос и поспешил прочь из кабинета, словно опасаясь, что император передумает и обрушит на него свой гнев. Как только дверь закрылась, Император повернулся и направился к своему столу. Присаживаясь, он хитро улыбнулся, ловким движением руки скидывая тарелку с пирогом в мусорное ведро, где лежала испорченная бумага. — Ты у меня еще поплачешь, Сашенька, — слащавым голоском промурлыкал Николай, злобно скалясь. Ранним утром Александр Христофорович сидел в своем кабинете в полном одиночестве, уставший и изможденный. Его карие глаза были потухшими и заплаканными. Рука, державшая перо, немного подрагивала. Его верных жандармов еще не было – рабочий день начинался только через два часа. Сейчас было слишком рано, но тем не менее Бенкендорф работал всю ночь, потому и сейчас корпел над бумагами. Это хоть немного успокаивало и отвлекало от мыслей о том, какое же он ничтожество. Он едва успел немного улучшить отношения государя к себе, как в очередной раз все испортил. Долгие месяцы, которые он старался стать для своего Коленьки хоть кем-то, по чуть-чуть двигаясь вперед для улучшения их отношений, и вот, когда все стало терпимо, он сам своими руками все испортил… Как же граф себя сейчас ненавидел! Как он только мог забыться! Он для Николая сейчас никто, а его любимый не переносит прикосновений, особенно резких, без предупреждения. А он не только коснулся, не спросив, но еще и нарушил его личное пространство. Конечно же, Николай разозлился, и в тот момент в глазах государя он видел лишь холод и презрение. Александр Христофорович знал, что заслужил это, но от этого не становилось легче. Боль пронзала его сердце, словно кинжал, оставляя за собой лишь пустоту и отчаяние. — Ваше сиятельство, — пробормотал камердинер, опустив глаза, — его величество приказал передать это вам. Сердце графа бешено забилось. Он взял поднос, и взгляд его упал на пустую рюмку и нетронутые огурцы. Все стало ясно. Губы Александра Христофоровича задрожали. Последняя надежда растаяла, как дым. Камердинер поспешно ретировался, оставив его наедине с горечью и отчаянием. Александр Христофорович опустил голову на руки, и тихий стон вырвался из его груди. Он знал, что его ждет, и это было хуже любой смерти. Ранние лучи солнца пробились сквозь щели в плотных шторах, освещая кабинет тусклым светом. Александр Христофорович поднял голову, чувствуя себя разбитым и опустошенным. С трудом поднявшись, Бенкендорф подошел к зеркалу, что было в его кабинете. В отражении он увидел измученного, постаревшего человека с потухшими глазами. Он больше не был тем уверенным в себе графом, каким знал себя прежде. Любовь к Николаю, когда-то бывшая источником вдохновения и силы, превратилась в тяжкое бремя. Глубоко вздохнув, Александр Христофорович принялся приводить себя в порядок. Он знал, что должен предстать перед государем с достоинством, несмотря на боль и отчаяние, как и перед своими подчиненными: он второй человек в империи и должен выглядеть, соответственно, идеально. Граф оденет свой лучший мундир, приведет в порядок волосы и скроет следы слез, умывшись. Бенкендорф знал, что ему придется заплатить за свою ошибку, и граф был готов к любому наказанию, лишь бы не потерять окончательно те крупицы человеческого отношения к себе от любимого солнышка, света его души. Александр Христофорович готов был служить ему верой и правдой, даже если это будет означать вечные унижения, страдания и даже рукоприкладство, граф был готов все вытерпеть, лишь бы только его Коленька хоть изредка смотрел в его сторону, хоть немножко хвалил и дарил хотя бы крошки своего царского внимания. Ему уже многого было не нужно, даже если как раньше больше никогда не будет. Александр был готов радоваться хоть чему-то. Ведь любовь к Николаю была для него важнее собственной гордости и достоинства, ради любимого Бенкендорф был готов умереть, как и вытерпеть любые пытки, унижения и жестокость, только при условии, что рука, которая его будет бить, будет рукой его бога. Ближе к полудню грозный железный генерал сидел на своем почетном месте посреди кабинета, пока жандармы, всячески работая, бегали. Александр Христофорович корпел над личным делом писателя Гоголя. Он пролистал страницы дела, изучая каждый донос, каждую сплетню, каждую строчку, написанную аккуратным почерком. Николай Гоголь представлялся ему сложной и противоречивой фигурой, гением, чьи произведения будоражили умы и заставляли задуматься о темных сторонах русской души. Бенкендорф видел в нем не только талантливого литератора, но и потенциальную угрозу для режима, чьи сатирические произведения могли подорвать авторитет власти. Склонившись над его делом, Бенкендорф вдумчиво вчитывался в строчки, как тут в кабинет вальяжно, без стука, ворвался, как к себе домой, Александр Сергеевич Пушкин. Поэт, как всегда, был одет с нарочитой небрежностью, словно только что выскочил из постели. Его кудри были растрепаны, а взгляд искрился озорством. Александр Сергеевич, ничуть не смущаясь, прошествовал к креслу, предназначенному для посетителей, и картинно развалился в нем. — Александр Сергеевич, — процедил Бенкендорф сквозь зубы, не отрываясь от бумаг. — Неужели трудно соблюдать приличия и постучать? Вы же без записи пришли. — Ох, Александр Христофорович, — нараспев ответил Пушкин, театрально взмахнув рукой. — К чему эти формальности? Я так и Николаю Павловичу прихожу, неужто вы чем-то государя лучше? Бенкендорф промолчал, лишь сильнее сжав зубы. Он помнил эти отношения ссыльного поэтишки и его любимого Коленьки, и от этого было еще хуже… От этого фамильярного обращения «Николай Павлович» к царю, от этого человека… Как мерзко… Зависть и злость сдавили горло графа, но он не мог позволить себе выплеснуть их на Пушкина. В конце концов, поэт был любимцем публики и пользовался покровительством самого императора. — Что вам нужно, Александр Сергеевич? — наконец спросил Бенкендорф, стараясь сохранить спокойный тон.